Стигматы - Колин Фалконер

*

Симон отвел тюремщика, Ганаша, в сторону. Человек этот не был, как он предполагал, полным скотом. От его дыхания несло чесноком, а зубы были гнилыми, но он знал цену монете-другой.

Симон также видел, что Ганаш его боится, поэтому он вперил в него взгляд, давая понять, что может быть ничуть не менее безжалостным, чем его предшественник, отец Ортис.

— Не пророни об этом ни слова, иначе тебе придется плохо. Я об этом позабочусь.

— Отец, я честный человек, — сказал Ганаш, не в силах оценить иронию этого заявления. — Вы можете на меня положиться.

«Мне нужно полагаться на тебя всего несколько часов, — подумал Симон. — После этого это уже не будет иметь значения».

*

Несколько часов спустя Ганаш отодвинул засов люка, и Симон спустился в яму.

Он поднял факел и в свете свечи изучал бледный скелет перед собой. Она была покрыта грязью и язвами.

Он почувствовал, как его дух рвется, словно пергамент.

— Снимай одежду, — сказал он.

Она подняла руки, чтобы закрыть глаза, факел ослеплял ее.

— Отец Жорда?

— Снимай одежду, — повторил он. Он дал ей шерстяную тунику, плащ и сапоги. — Надень это. Одевайся, быстро.

Она возилась с гнилыми тряпками, в которые была одета, но отупляющий холод делал ее пальцы неуклюжими.

— Отвернись, — сказала она. Она надела новое одеяние и плащ, которые он принес. Плащ был из медвежьего меха и с капюшоном. Он был таким теплым; она не чувствовала тепла с тех пор, как ее сюда бросили.

— Нам нужно спешить, — сказал он.

— Что происходит? Куда вы меня ведете?

— Прочь отсюда.

— Отец Ортис меня освободил?

Как он мог ответить на ее вопрос, не рассказав ей всего? Вместо этого он опустился на колени перед ней.

— Ты часто думаешь о том, что мы сделали в тот день?

— Иногда, — сказала она.

Он поднял свою сутану.

— Смотри, — сказал он. — Сюда. Что ты видишь?

Он поднес факел, чтобы она могла видеть. Ее стошнило, и она отвернулась.

— Я хотел жить целомудренной жизнью, как Христос, но мысли о тебе преследовали меня днем и ночью, даже после того, как я исповедался настоятелю. Я пытался очиститься через боль. Я хлестал себя по спине до крови, но все равно думал о тебе, во время молитвы, во время пения псалма. Даже после того, что я сделал, я знал, что это неправильно, но вскоре я захотел сделать это снова. И тогда я сделал это. Я думал, что, удалив свой самый мерзкий член, я освобожусь, чтобы исполнять почетные обязанности своего сана. Я сделал это для Бога, и я сделал это, чтобы освободиться от тебя.

Он покачал головой.

— Я чуть не умер. Я провел месяцы в лазарете. Даже сейчас рана причиняет мне боль каждый день, и я не могу нормально мочиться. Так что теперь ты видишь, как никто другой, я понимаю, что такое истинное покаяние. — Он опустил свою рясу. — Я думал, после этого я освобожусь от мыслей о женщинах. И все же с того момента, как я снова тебя увидел, старые желания вернулись, хотя у меня больше нет плоти, чтобы их удовлетворить. Так скажи мне, Фабриция, это та любовь, о которой поют трубадуры? Ибо хотя я никогда больше не смогу обладать тобой, я не могу видеть, как ты страдаешь, и я поставлю на кон свою жизнь, чтобы сохранить твою.

Он встал.

— В церкви существует великая мерзость евнухов, и мне приходилось хранить эту тайну. Только настоятель и эскулап-целитель в Сен-Сернене знали об этом. Но они молчали ради меня, а теперь они оба мертвы.

— Неужели это такой грех — желать женщину, Симон?

— Это уводит нас от Бога. Даже ваши Добрые люди с нами в этом согласны.

По лестнице в темницу спустился еще один монах, перекинув через плечо тело в льняном саване. Он сбросил труп на пол и откинул капюшон.

— Филипп!

Он обнял ее.

— Видишь? Я не мертв. Никто не стрелял в меня из лука. Твои сны — это просто сны. — Он подхватил ее на руки. — Вытащим ее отсюда, — сказал он Симону.

Симон подошел к телу лагерной потаскухи и снял с него саван. Теперь, если Жиль и вспомнит, что бросил в темницу молодую женщину, его будет ждать ее труп; Ганаш за одну ночь заработал жалованье за два месяца, а мертвая девица — отпущение грехов. Интересы всех были соблюдены.

*

Лютый холод пробирал до костей; пахло древесным дымом, нечистотами и резкой вонью лошадей из конюшни. Филипп держался в тени, подальше от глаз ночной стражи. Конюшонок подскочил, когда услышал их, но Симон бросил ему несколько монет и велел спать дальше.

Лу уже ждал, возникнув из темноты и увязавшись за ними.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Увидишь.

— Что он здесь делает? — спросил Симон. — У меня нет для него лошади.

— Она ему и не нужна. Поедет со мной. — Филипп толкнул решетку.

Симон поднял факел, нашел вход в туннель и начал спускаться. Им нужно было торопиться, на случай если конюшонок решит поднять тревогу.

— Мы возвращаемся в твой замок в Бургундии? — спросил Лу.

— Нет, парень, туда нам дороги нет.

— Почему?

— После такого Церковь меня не простит, уверяю тебя.

— Тогда что ты будешь делать?

— Стану файдитом, полагаю. Отправлюсь в Каталонию. Работу солдата я всегда где-нибудь найду.

— Ты и вправду откажешься от своего замка и земель? Ради этой женщины? И это то, что ты мне предлагаешь? Жизнь, как у меня была прежде?

— Я тебя не брошу, Лу, я дал тебе слово. Я обязан тебе жизнью. Но я не обещал тебе жизнь в замке, я обещал лишь, что не оставлю тебя.

Лу замолчал. В одно мгновение он был здесь, семенил рядом с ними в темноте, а в следующее — его уже не было.

*

В пещере их ждали две лошади. Они беспокойно переступали с ноги на ногу, их дыхание поднималось густыми облаками.

Филипп помог Фабриции сесть на одну из лошадей.

— Всего две лошади? — спросил он Симона. — Ты не едешь с нами?

— Я священник, я посвятил свою жизнь божественному. Куда мне