Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

тяжелее и неприятнее. Доктор Фирталер расстался со мной, потому что теперь каждый должен был заботиться только о себе. Он переехал к своему университетскому товарищу, консулу, который купил себе дом купца Роллé, подновил его и устроил в нем консульство; я остался по-прежнему в нашем жилище. Охотно распустил бы я своих слуг, но у меня не было средств выплатить жалованье, которое я задолжал им. В Хартуме же не составляет большой разницы кормить одного или шестерых нубийцев-служителей. Кроме того, я имел ту выгоду, что благодаря им мои коллекции все более и более увеличивались. Вследствие этого я работал беспрерывно, для того чтобы употреблять излишки добытого при коллекционировании на покупку провианта, или потому, что чувствовал, как благодаря работе мое положение становилось сноснее, ибо природа наделяла меня высшими наслаждениями, которые дозволяли мне до некоторой степени забывать мои личные неприятности.

Расходы, потребные для коллекции, я ставил выше всех других. Я променял серебряные цилиндрические часы на 8 фунтов пороху! Я продал платья, оружие, книги, сундуки, белье и немногие бывшие у меня украшения. Я продал все, что только мог продать. Когда мне становилось уж чересчур тяжело и если демон лихорадки покидал меня на несколько часов, я выходил с ружьем на плече на воздух, чтобы подкрепиться и приобрести силы. Тогда часто приходила мне на память охотничья песня:

Иду я утром рано в лес густой —

Прохладно там, хоть ясный день сегодня!

И гордо чувствую я всей душой,

Как милость к людям велика Господня.

Жизнь открывает мне шаг каждый мой:

Дрозд свищет, лань спешит на водопой… —

а с ней вместе являлись утешение и бодрость. Хотя вокруг меня и не шумели ели, но вместо них ароматические мимозы навевали на меня благодатный мир и спокойствие; вместо дроздов пели африканские певцы, вместо дичи моей родины показывалась мне стройная антилопа.

Время охоты было для меня утешением, подкреплением и отдыхом. Я был одинок, но чувствовал это менее, чем, может быть, предполагают; у меня все-таки еще оставались друзья, и я был настолько счастлив, что приобрел себе верного добродушного друга. Это был ты, мой дорогой Бауэргорст, ты, который услаждал мне многие горькие минуты и облегчал тяжелые невзгоды. Ты был для меня новым другом, и мне не важно было, чтобы ты состарился, «как молодое вино», я скоро увидел, чем ты был для меня. Ты поддерживал, возвышал и укреплял меня нравственно и физически. Эти легкие, летучие страницы не могут служить тебе ручательством прочного воспоминания, но они должны, если только долетят до тебя, благородный человек, принести тебе мою глубокую сердечную благодарность. Ты единственный, который заставил меня забыть всех остальных живущих в Хартуме христиан. Поверь мне, если я не умел оценить то доброе, что ты делал для меня в Африке, здесь, на родине, я вполне понял все!

Но я хочу припомнить еще и других друзей моих. Вот пришел мне на память один добрый человек; он мусульманин, имя его Гуссейн-ара. Но чтобы не прерывать моего рассказа, я опишу этого человека позднее. Теперь же я назову еще одного друга. Он был нам ближе знаком, потому что был самым знатным человеком во всем Судане; я говорю о генерал-губернаторе Лятиф-паше.

Четыре месяца, в течение которых я обещал уплатить ему мой долг, уже прошли. Я сообщил паше о моих стесненных обстоятельствах и сожалел, что не мог сдержать слова. Он дал мне очень короткий ответ, заключавшийся в немногих следующих словах: «Бени ву бенак мафишь теклиеф», но эти немногие слова были исполнены великодушия. Вот их построчный перевод: «Между мной и тобой не может быть никаких затруднений». Для нас это, конечно, непонятно, или, по крайней мере, мы можем искаженно понять смысл этих слов, а потому я хочу передать их точно. Слова эти в этом случае выражали приблизительно следующее: «Халиль-эффенди, ты был в нужде, а я, благодаря Бога, мог помочь тебе. Через это ты сделался мне обязан; но я не хочу поставить тебя снова в затруднительное положение — напротив, говорю тебе, что между мной и тобой нет никаких обязательств».

Я попросил пашу, если это возможно, снабдить меня небольшим количеством пороха. «Выдать этому господину 6 тысяч военных патронов по казенной цене!» — гласил ответ, который я должен был передать смотрителю порохового магазина. Порох был, правда, плох, но зато он стоил мне всего по 5 пиастров фунт, свинцовые же пули при этом расчете обошлись мне даром; я перелил их в дробь.

Как назвать действия этого человека? Турецкими назвать я их не могу, потому что большая часть моих читателей представила бы себе что-нибудь ужасное. Христианскими? Но это выражение в сравнении с действиями христиан Хартума было бы унизительно для тех благодеяний, в которых я сам себе не мог дать отчета. Но как же может турок, неверный мусульманин, Виландов язычник, поступать по-христиански? Предоставляю моим читателям самим решить это. Итак, пусть не удивляются, что я люблю и уважаю турок. Они вынудили меня к этому; вынудили многими великодушными поступками, истинной любовью к человечеству и милосердием. Повторяю: христиане Восточного Судана, за исключением немногих, оказавшихся справедливыми и честными, оставили бы меня умирать с голоду, даже отравили бы меня и с радостью поделили между собой мое имущество, если бы только могли; они глубоко оскорбляли меня, клеветали, обманывали, обкрадывали и злословили на меня. Турки же приняли во мне участие, называли меня другом, братом, сыном и обращались со мной действительно как с другом, братом и сыном; я люблю их и уважаю; и презираю этих преступников против всего, что есть святого в нашей религии, оскверняющих самое имя моих единоверцев! Если бы я хотел лицемерить, то сказал бы, что сожалею о них, но я слишком глубоко убежден в том, что ненависть моя справедлива.

Список друзей моих еще не окончен. Я назову еще моего достойного Али-ара, моих черных служителей, которые остались мне верными, как золото, и делили со мною и радость и горе. Есть у меня еще друг, который всегда оставался для меня таковым, который был утешителем и для многих других. Он холоден и бесчувствен, а все-таки способен дать и радость и утешение. Пусть назовет его мой охотник, автор вышеупомянутой охотничьей песни:

Я бедный сын лесов, зверей ловец,

Где на ночь мой приют — не знаю сам.

Но клад есть у меня, что за венец

Могучего царя