Путешествие по Африке (1849–1852) - Альфред Эдмунд Брем

«Господин, — сказал я ему, — я погибну, если проживу здесь еще несколько недель. Доктора говорят, что ослабевший организм не будет в состоянии выдержать новый припадок лихорадки. Я должен спешить в здоровый климат; кроме того, мне хотелось бы увидеться с моими близкими на родине, с которыми я так долго был в разлуке». — «Но кто же тебя держит здесь, Халиль-эффенди? Отправляйся спокойно к себе на родину!» — «Господин, меня удерживает единственно данное мною слово. Честный человек должен считать себя связанным им, даже если и видит перед собой неизбежную погибель. Я твой должник и радуюсь этому, потому что таким образом я узнал твое великодушие. Но я не могу сдержать моего слова здесь; я могу сделать это только в Каире. Если ты дозволишь мне уехать туда, то довершишь меру твоей милости, великодушно оказанной тобой чужестранцу». — «Eh diabolo! Что же ты обо мне думаешь, Халиль-эффенди? Поезжай спокойно! Ты должен не мне, а правительству Восточного Судана. Казначейство его даст тебе более долгий срок для уплаты твоего долга. Уплати хоть месяца через два по прибытии должную тобою правительству сумму вашему консулу в Каире, я там велю получить эти деньги. Но как хочешь ты добраться до Каира? Тебе придется совершить путешествие в несколько сот миль, откуда же ты возьмешь средства для этого?» — «Приятель мой Бауэргорст обещал снабдить меня ими до Каира». — «Хорошо, Халиль-эффенди. Но я дам тебе еще один совет. Ты молод и не можешь обладать тем знанием людей, которое я приобрел долгим опытом деловой жизни. Поверь мне, что лучший друг превращается мало-помалу во врага, когда к нему беспрестанно приходится обращаться за деньгами. Я могу предохранить тебя от этого опыта и сделаю это. Пришли ко мне завтра прошение; я прикажу выдать тебе из казначейства еще 5 тысяч пиастров. Тогда ты будешь должен правительству 10 тысяч; выплати их в Каире твоему консулу».

Сначала я не находил слов выразить ему мою благодарность. Наконец сказал: «Господин, твоя милость уничтожает меня, я никогда не забуду твоего великодушия». При этом он должен был прочесть в глазах моих, наполнившихся слезами, все, что я чувствовал. Затем он дружелюбно простился со мною[117].

11 августа. Сегодня я ходил проститься с пашой. После долгой беседы с ним я собрался уходить и, по турецкому обычаю, спросил на это позволение. «Нет, Халиль-эффенди, — отвечал паша, — подожди еще немного; сейчас узнал я, что мне предстоит дать очень интересную аудиенцию; сюда должен немедленно прибыть посланник его величества, „Великого Буйвола“, ныне всемилостивейше царствующего милостью Божиею и Пророка его, короля дарфурского, чтобы поговорить со мной о важных государственных делах». Хотя паша при перечислении почетных титулов его черного величества не скрывал лукавой улыбки и хотя мы заранее приблизительно знали, как выглядит его черное превосходительство, любопытство наше все-таки было возбуждено настолько, что мы остались.

Скоро действительно явилась в диван ожидаемая особа в сопровождении одного поселившегося в Хартуме шейха, темнокожего уроженца страны. Его превосходительство черный министр, закутанный в длинную, ярко-красную с желтым полосами ситцевую рубашку, выступил на средину комнаты с должным достоинством, бессмысленно осмотрелся, затем обернулся к паше с поклоном и три раза прикладывал руку ко рту и ко лбу, не произнося при этом ни слова.

Паша движением руки пригласил министра и его арабского спутника садиться; обоим им подали кофе, но трубок не дали. Тут шейх начал передавать просьбу его превосходительства. Сначала он позволил себе уверить пашу в чрезвычайно дружественном расположении его величества «Великого Буйвола», затем просил свободного пропуска для тетки его величества, всемилостивейшей принцессы Соакимы, которая собирается воздать священную дань посланнику Божию, благословенному и высокочтимому Пророку Мухаммеду — Аллах м’селлем ву селлем аалейу, — предприняв путешествие ко святым местам в Каабу, и совершить это опасное путешествие для своего временного и вечного спасения.

Его величество вполне уверен, что соседи его, турки, наверное, ничем не воспрепятствуют такому богоугодному делу, напротив того, всеми мерами будут способствовать ему. Причем правительство, несомненно, возьмет на себя попечение и дорожные издержки принцессы и ее свиты во все время ее путешествия через турецкие владения; потому что хотя казначейство его величества неисчерпаемо богато слоновой костью, но тем не менее было бы желательно…

Во время доклада паша несколько раз взглядывал на меня с улыбкой; он был очень весело настроен торжественностью речи министра и на итальянском языке обращал мое внимание на особенно резкое хвастовство. Затем он обратился к темнокожему и уверил его в своей готовности исполнить его просьбу, но в течение своей речи при очень извинительном, не совсем бойком объяснении на арабском языке упорно изменял epitheton ornans[118] его величества «Великого Буйвола» на не совсем лестный титул «Великого Быка», причем каждый раз мрачная тень пробегала по темному лицу министра.

Затем один из чиновников дивана получил приказание снабжать весь этот караван пилигримов жилищами и пищей за счет правительства. Им отвели очень большое здание на время их пребывания в Хартуме. Сама принцесса поселилась в гареме. Свита ее состояла из 68 человек: служителей и рабынь ее высочества, купцов и набожных богомольцев, приставших к каравану.

Весьма естественно, что мы, европейцы, пожелали видеть принцессу. Мы порешили сделать ей официальный визит с консулом во главе, для чего избрали день 14 августа. В должном порядке направились мы поутру к жилищу ее высочества, но, к сожалению, визит наш был не вовремя, потому что принцесса только что отправилась верхом посетить обитательниц гарема Лятиф-паши; она ехала на тамошней маленькой, но очень известной рабочей лошадке, с турецким седлом и в турецкой сбруе, но не так, как обыкновенно ездят женщины, а по-мужски, к чему турецко-арабское платье, которое она носила, годилось гораздо более, нежели платья наших женщин. Она была окружена, несколькими служителями, закутанными в лохмотья; один из них, вероятно обер-шталмейстер ее высочества, вел лошадь под уздцы. Справа и слева шли от шести до восьми невольниц в одежде женщин Судана, т. е. в наброшенном на них знакомом нам фердахе; в намазанных жиром волосах носили они нанизанные на шнурки круглые янтарные бусы и были босы. На голове у Соакимы был надет ярко-желтый платок, свернутый в виде чалмы; концы платка низко свешивались по обеим сторонам. Лицо же ее было тщательно закрыто покрывалом. Только немного пониже стремени виднелась пестрая, полосатая полушелковая материя, какую носят женщины египетских феллахов; вероятно, из нее делались и шаровары.

Так прошла мимо нас полной рысью эта процессия. Обманутые в наших ожиданиях, смотрели мы вслед, выражаясь по-восточному, «скрытому