Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

разбегу броситься в реку, доплыть до лодки, уцепиться за борт… И — будь что будет. Но в глубине души знал, что не решится на это. И не потому, что боялся и догадывался о бесполезности и глупости подобного поступка. Просто вдруг понял, что после такого никогда не сможет больше сюда вернуться, что его просто-напросто уведут или увезут под конвоем, навсегда лишив возможности делать то, что ему сейчас больше всего хотелось сделать…

— Такие вот дела, Степан Егорович, — бормотал Федор Анисимович, вытирая то и дело слезившиеся глаза. — Совсем стал слаб на слезу в последнее время…

Я-то свой срок, насколько здоровья хватит, дотяну, а ты должон ни днем раньше, ни часом позже, тюля в тюлю, самостоятельную жизнь начинать с полной ответственностью. Значит, беречься и соображать требуется, что к чему и как. Как раньше умные люди говорили — «Богом даденная». Про жизнь нашу такое вот понятие у них было. Второй раз ее не будет, эту бы в порядок привесть…

Степка сейчас впервые чувствовал себя взрослым. Пересилив разрывающую сердце боль и желание разреветься, он сидел с закаменевшим лицом, покачивался от толчков телеги и не отводил глаз от плывущей вдоль берега лодки.

Лодка скользила сквозь желтые, насквозь прохваченные солнцем ветви, мимо нагромождения камней, за стволами вековых сосен, вдоль светлых всплесков таежных полян, скользила по отражению облачного бездонного неба…

Степану же почему-то слышалось, как брякали совсем рядом глуховатыми боталами пасущиеся на берегу невидимые кони.

Комиссия

Перфильев, прикрыв один глаз ладонью, смотрел на далекую, освещенную тусклым желтым светом таблицу с расплывчатыми значками букв. Буквы вздрагивали и расплывались. Рядом с таблицей стояла с указкой сестра. Она шепотом говорила неразборчивые слова, и он повторял их, то угадывая, то ошибаясь: одиннадцать… восемь… два… тридцать четыре…

Потом врач выслушивал его покрытую розоватыми рубцами грудь. Поднял голову, строго посмотрел в глаза и вдруг ободряюще улыбнулся и стал что-то объяснять…

Засветился экран рентгеновской установки. За решеткой ребер испуганно вздрагивало сердце Николая Перфильева…

Закрыв дверь рентгеновского кабинета, он в растерянности остановился, сжимая в руках бумажный прямоугольник справки.

Небольшой кабинет районной больницы был забит до отказа. Отодвинув его, в кабинет вошел мужчина, неся, как куклу, запакованную в гипс руку. В очереди ожидающих, не переставая, плакал, прижимаясь к матери, ребенок. Подошла Екатерина. Поглядев в растерянные глаза мужа, тихо спросила:

— Что?

— Пошли…

— Говорят-то что?

Оглянувшись на плачущего ребенка, нехотя пробормотал:

— Сказали, путевку дадут в санаторий. Лечиться. А с работы сказали уходить… С этой.

— Слава богу, — обрадовалась Екатерина. — Есть правда-то. А то гляжу — вышел, как пришибленный. Что я тебе говорила? Не заставь тебя, так бы все и осталось…

— Пошли…

— Идем, идем… идем. Дальше-то как будем?

— Что дальше?

— Лечиться-то как? Когда?

Перфильев промолчал. Смотрел на проталкивающегося сквозь толпу инвалида на костылях, которого он видел в чайной. Проходя мимо него, инвалид посмотрел ему в глаза, словно хотел что-то сказать, но, опустив голову, стал проталкиваться дальше.

— Чего ты молчишь? — не выдержала Екатерина.

Перфильев скомкал справку в кулаке и, стараясь не хромать, пошел к выходу. Екатерина растерянно оглянулась и заспешила следом.

У коновязи Перфильев отвязал коня, перекинул вожжи, забрался на телегу. Рядом села Екатерина. Телега неторопливо застучала по рытвинам дороги.

— В райком заезжать будешь? — поинтересовалась Екатерина.

— Нет.

— Куда ж сейчас?

— Домой.

Скрипела и стучала телега. Но, заглушая ее стук, чем ближе к дому, тем ровнее и спокойнее билось за клеткой ребер человеческое сердце.

— Дышите… — попросил невидимый в темноте врач. — Глубже… Еще глубже… Вас оперировали?

— Да.

— Сказали, что осколок остался?

— Да.

— Он будет напоминать о себе. Иногда неприятно.

— Да…

— У вас, кажется, еще ранение в голову?

— Первое.

— Что первое?

— Первое ранение. Старое.

— Головные боли бывают?

— Да.

— Сильные?

— Терпеть можно.

— Я смотрю, вам слишком многое приходится терпеть.

Врач закурил. Дрожащий огонек спички осветил его усталое лицо. Потом он выключил аппарат, и все погрузилось во тьму…

Екатерина подхватила выпавшие из рук Николая вожжи и, едва удерживая слезы, взмахнула кнутом.

Уговоры… Разговоры…

Перфильев открыл входную дверь большой избы, зашел в сени, постоял в нерешительности перед следующей дверью и, не постучав, открыл ее.

На первый взгляд в избе никого не было. Но оглядевшись, Перфильев увидел на кровати за полузадернутым пологом спящего Григория Шишканова. Приоткрыв дверь, он с силой закрыл ее. Григорий проснулся. Сел, опустив босые ноги на пол.

— Председатель… А я думал, Нюрка пришла. Садись, Николай Иннокентьевич, в ногах правды нет. По делу?

Перфильев, не торопясь, прошел за стоявшей у печки табуреткой, поставил ее почти посередине избы напротив Григория, сел.

— Может, того? — окончательно очухался от неуместного дневного сна Шишканов. — Мы к гостям всегда с уважением… — Колька! — позвал он на помощь отсутствующего сына. Не получив ответа, махнул рукой и, встав на ноги, направился было к задоскам. — Опять собак гоняет, сукин сын. Разбаловались пацаны за войну, управы нет. Так как?

— Выпить мы с тобой, Григорий, всегда успеем, не уйдет… Ты мне лучше что скажи — когда в тайгу подаваться собираешься?

— В тайгу-то? — замер на полушаге Шишканов. — Так собираюсь уже. А что?

— Не рано засобирался?

— Так я, Николай Иннокентьевич, подрядился в промхозе на старом ухожье зимовье новое срубить. Время-то надо? Пока то, другое… Ты говори, давай, чего пришел-то. Зря не придешь.

— Говорю. Может, погодишь с зимовьем?

— Это что ж так?

— Хлеб убрать надо. Нельзя такой хлеб на корню оставлять.

— Без Шишканова, получается, все дело станет?

— Объяснять тебе, что каждый человек на счету?

— Понятное дело… А как, Николай Иннокентьевич, платить будешь на уборке? За зимовье мне две с половиной дадут… тысячи, само собой. Орехов до снегу еще набью. Худо-бедно, еще тысячу клади. Семью-то кормить надо. Нюрка у меня с привесом нынче. А сколько, председатель, ты мне на трудодни отвалишь? На заработанные, на будущие? Может, если подумать, так зря я с этим делом связался, с зимовьем? Хлеб-то нынче важный… Без хлеба нам тоже нельзя.

— Больше, чем в прошлом году, на трудодень не выйдет, сам знаешь.

— Это почему ж так-то? Хлеб-то важный, говорят…

— Ты дурковатого из себя не строй. Ты у Кольки своего спроси, как страна живет, какие раны лечить приходится. Глухой ты, слепой? В тайгу убежать от трудности общей желаешь?

— А я, Николай Иннокентьевич, между прочим, не на гулянку собираюсь. В газетах-то что пишут? «Пушнина — мягкое золото», «Добудем стране как можно больше пушнины». Кто ее добывать будет? А как ее добывать, Николай Иннокентьевич, не