Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Она заплакала.

На развилке Перфильев остановил коня, сошел и протянул Марье узел. Она посмотрела на него долгим виноватым взглядом, опустила голову, взяла за руку сына и медленно пошла по дороге. Лапчик побежал следом.

Собрание

Почти все оставшееся население колхоза «Светлый путь» просторно разместилось в большой комнате правления: бабы, девчонки, двое стариков, конюх, Григорий Шишканов с сыном и Санька. Все молча сидели по лавкам вдоль стены. На председательском месте за столом сидел уполномоченный из района. Припоздавший Перфильев прошел и сел рядом.

— Почему так плохо собираетесь? — недовольно проворчал уполномоченный. — Мне сегодня еще к вашим соседям надо успеть.

Перфильев, словно подсчитывая, оглядел собравшихся, нахмурился и негромко подвел итог:

— Все уже собрались.

— Как все? — удивился уполномоченный. — Это все, что ли?

— Все. Кроме доярок все, кто на уборке будет.

Уполномоченный долго молчал, перебирая бумаги и сверяя какие-то списки, потом словно нехотя поднялся.

— Товарищи колхозники, наступила самая ответственная для нас пора — уборка. Святое, можно сказать, время. Сельское хозяйство всей нашей страны, и нашей области в частности, держит сейчас ответственнейший экзамен перед народом. Выдержим его — будем с хлебом. А хлеб сейчас нужен, как никогда. Запасов в стране, сами понимаете, какие после такой войны запасы… Кое-кто на Западе там думает сейчас — вот, мол, попался Советский Союз, на поклон пойдет. Планы разные строят. Только они забыли, товарищи, что наша страна огромная. И если, скажем, в одном конце ее засуха, то в другом все в порядке, дела идут. И еще они забыли о том, товарищи, как мы умеем работать.

Урожай вы вырастили, прямо скажем, замечательный, по всему району слава идет. И наш районный комитет партии надеется, что вы уберете его без потерь и в срок. Миллионы колхозников вышли и выходят сейчас на поля. Вы тоже, пусть небольшой, но отряд, которому поручено ответственнейшее, прямо скажем, дело. И надо с ним с честью справиться.

Уполномоченный поднял голову от своих привычно зачитанных и одобренных в райкоме тезисов и недоуменно посмотрел на угрюмо молчавших колхозников. Никто даже не пошевелился, не то чтобы высказать какое-нибудь одобрение или хотя бы кивнуть в знак согласия. Повернулся было к Перфильеву, чтобы хоть тот как-то поддержал, — «сделаем, мол, все, что в наших силах, все понимаем и одобряем…»

— Не убрать нам хлеб, товарищ, — неожиданно пробасил, не поднимая головы, конюх. — Что там ни говори, а реальность такая получается. Ране, против нынешнего, нас вчетверо было, и все мужики. Так и то, глядишь, какие десятины к снегу на поклон ложились. А нынче вовсе немыслимое дело.

Словно в полном согласии с прозвучавшими словами, собравшиеся как-то разом зашевелились, подняли головы, с интересом уставились на склонившегося к Перфильеву уполномоченного.

— Настроеньица у тебя, я посмотрю, — пробурчал он негромко. — С такими настроениями начинать — преждевременная капитуляция и даже хуже… Коммунисты кроме тебя имеются?

— Нету коммунистов. Только они…

— Что они?

— Так… к слову…

Уполномоченный выпрямился, недовольно и очень внимательно оглядел собравшихся.

— Я отвечу товарищу. Товарищ, видимо, еще не полностью уяснил обстановку. Говорите, раньше вчетверо людей было. Верно. Значит, сейчас нам надо вчетверо, а то и больше работать. Больше! Как в войну работали! Справлялись? Вы же и работали.

— Работали… — проворчал конюх.

— Никто не говорит, что легко. Но надо, необходимо! Не-об-хо-димо!

— Работой нас стращать нечего. Работаем. Сколько сил хватает, работаем… — Конюх наконец тяжело поднялся и повернулся к сидящим за его спиной женщинам. — Только кому работать? — Он показал рукой сначала на Никитишну, на старуху Щукину, сидевшую рядом, потом на кучку подростков, пристроившихся в углу у входа. — Много она наработает? А она? Еле же ноги таскает. Или ребятня вон та? Гляньте на всех на них хорошенько…

Уполномоченный растерянно повернулся к Перфильеву.

Тот наконец разогнулся, встал, поморщившись от накатившей боли.

— Помолчи, Петр, — махнул он рукой в сторону конюха, — садись, мол. — Уберем мы хлеб. Не может быть, чтобы не убрали. Погода не подкосит, уберем. А погода, вон дед Ефим говорит, будет. Так что уберем. Будем день и ночь работать. Как надо. Уберем.

Екатерина не выдержала.

— Да тебе-то куда работать? Руки поднять не можешь. Во сне криком кричит. Товарищ, скажите хоть вы — нельзя ему… Врач говорит — нельзя работать, пораненный он весь. Лечиться надо, уезжать. Справку дал…

Все замерли, уставившись как один на Перфильева.

Тот через силу улыбнулся.

— Не шуми, Екатерина Матвеевна, не паникуй перед народом. Уберем хлеб, тогда и лечиться подумаем. Болеть мне сейчас нельзя.

— Да как же нельзя? Врач сам сказал — обязательно даже, — неожиданно для себя самой почему-то растерялась Екатерина.

— Нельзя! И что я еще хотел вам сказать… Первый секретарь райкома, товарищ Перетолчин Виссарион Григорьевич, сам лично обещал нам помощь. На уборку к нам приедут из города…

Пробежал и стих легкий оживленный говорок.

Уполномоченный сразу обрел прежнюю свою уверенность и значительность.

— Вот видите. Я, правда, об этом решении, прямо скажем, не информирован. Но если товарищ Перетолчин сказал, значит помогут. Я что еще хотел добавить… — Он заглянул в свой блокнот. — У нас на фронте как было? Если идешь в атаку без уверенности в победе, не дойдешь, захлебнется атака. Уверенность нам нужна, товарищи. Уверенность и еще раз уверенность. И не с такими трудностями справлялись.

Перфильев неожиданно для всех вдруг медленно и неуверенно направился к двери, даже не прихрамывая, а как-то беспомощно приволакивая раненую ногу. Екатерина кинулась следом, подставила для опоры плечо. Пронзительно заскрипела, закрываясь за ними, дверь. Удивленно посмотрел им вслед, но продолжал, не останавливаясь говорить, уполномоченный.

— Я твердо обещаю вам, товарищи, преодолеем все это. Разруху преодолеем, время трудное переживем. Переживем и преодолеем. Сами потом свою жизнь не узнаете. Вспомните, как перед самой войной жили? Так еще лучше будет, намного лучше.

— А с мужиками как будет? — выкрикнула сидевшая у окна Дарья.

— Не пойму вопроса? — растерялся уполномоченный.

Дарья поднялась и, выпрямившись во всю свою могутную стать, уверенно стала объяснять:

— Так перед войной, товарищ дорогой, у нас мужики были. Интересуемся, как дальше-то будет? А то сами оставайтесь, мужчина вы видный…

Бабы засмеялись. Старик сторож крикнул с места:

— Она у нас, товарищ уполномоченный, по мужикам тройную норму сполнит…

Перфильев придержался за косяк входной двери, прислушался, встретился глазами с Екатериной, попытался улыбнуться, услышав смех из-за двери, и медленно опустился в беспамятстве боли на доски крыльца.

Повестка

Тихо в деревне. Только у