Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Лорка принялся вспоминать, представляя себе как можно отчетливей всех, кого оставил. Первой, конечно, мать — такой, какой она приснилась ему, стоя на берегу. Вот рядом с ней, размахивая кадилом, возник дородный отец Илларион. Из немыслимой дали тихонько поет молитву о странствующих в море Анна-Кристина Беринг, а с нею Антон и Аннушка, — еще не зная, что чаяния их напрасны… Худощавый, нервный Шпанберг, покусывая губу, смотрит в море, и в холодных голубых глазах его — тревога. Вот плечом к плечу поднимаются, сливаются в толпу какие-то вовсе незнакомые Лорке люди — угрюмые, бородатые. Изредка мелькает вдалеке белый плат, вот вроде бы где-то заплакал ребенок… Сбоку — камчадалы, — Эмемкут, Хана, Эрем, Ачек, вылеченные Стеллером раненые… Растет толпа, ширится, наплывает на ржавый от выброшенных водорослей берег… Показалось Лорке, или гагара в его видении все же махнула костяными крыльями, встрепенулась и легко, будто бумажная птичка, потекла вверх, к дымовине.

Все оборвалось так резко, словно и не начиналось. Лорка сидел в темноте, хлопая сухими, воспаленными глазами. Потом сидеть стало невмоготу, и он вышел на палубу.

Светало. Корабль шел тяжело, как беременная молодуха. Лорка ужаснулся, увидев, насколько близко к борту качаются тяжелые волны. Он птицей взлетел на мачту, с надеждой глядя на запад. Дул сильный попутный ветер, небо разъяснило. Солнце вставало, разгоняя тягучую темноту. И там, на горизонте, Лорка увидел высокий ровный конус далекой горы.

Какое-то время он вглядывался, боясь поверить своим глазам, а потом закричал во все горло:

— Земля! Земля!

«Золотой фазан»

Глава 1

Знакомство. — Подготовка экспедиции. — Отплытие. — На пароходе по Байкалу.

— Войдите! — голос из-за двери раздался глубокий, звучный.

Коля потоптался на пороге, стянул гимназистскую фуражку со светлых вихров и шагнул вперед. В просторной комнате с зелеными обоями за ореховым столом сидел человек.

При появлении Николая он вежливо поднялся, что еще больше сконфузило юношу, — не пристало штабс-капитану из самой столицы раскланиваться с юнцами вроде него. Но внутри прокатилась теплая волна приязни. Впрочем, и без того офицер был приятных манер и наружности — высокий, плечистый, с пышными усами и белой прядью у виска, придававшей молодому еще лицу некоторую таинственность.

— Помощник топографа Сибирского отдела Русского географического общества Николай Ягунов, ваше благородие, — хрипловато от волнения отчеканил Коля. — Его высокопревосходительство генерал Кукель велели мне явиться к вам, Николай Михайлович… на ознакомление, так сказать…

«Вот дурак, — сбился, залепетал!» — чувствуя, как зарделись уши, подумал он.

— Стало быть, тезка, — весело прищурясь, сказал Николай Михайлович. — Как по батюшке?

— Яковлевич…

— Ну-с, Николай Яковлевич, что ты о моей надобности знаешь?

— Их высокопревосходительство говорили, вам слуга в дорогу до Николаевска надобен.

— Не слуга — товарищ! — чуть сдвинул брови штабс-капитан, и Коля разом ощутил, что он может быть очень грозным. — Мужчина на то и мужчина, чтобы уметь самому о себе позаботиться. И я, уж поверь, в слуге не нуждаюсь. Мне нужен спутник, — русский человек, к здешней природе привычный, не размазня. Потому как и верхом идти придется, и пешком, и на лодке. И под дождем мокнуть, и гнусь кормить. Да и чтоб мимо мишени на аршин не мазать, порох и пули в тайге золота дороже.

«Так вот почему их высокопревосходительство меня послал!» — обрадовался Коля. Он, признаться, недоумевал, отчего вдруг генерал решил похлопотать за едва окончившего гимназию сына ссыльной, пусть даже мать уже много лет и жене его, и детям, и самому губернатору платье шьет.

— Вижу, огонек в глазах загорелся, стало быть, к ружьецу прикладывался, — приподнял бровь Николай Михайлович. — Да уж, здешние места для этого — прямо благодать! Что, юноша, на охоту ходить случалось?

— Случалось! — обрадованно вскинулся Коля. — Первый раз батя на охоту взял, едва мне семь лет сровнялось. Да и потом, пока батя жив был, часто хаживали. И на уток, и на тетеревов. Белок били, бобра. Соболя иногда удавалось.

— И что, сколько на твоем счету беличьих шкурок? На шапку-то настрелял? — Николай Михайлович явно оживился.

— Двадцать, — не без гордости выпалил Коля. Знает штабс-капитан, о чем спросить. Белка — зверек шустрый и мелкий, а чтобы шкуру не попортить, выстрел должен быть очень метким. Не зря же говорят «он за сто шагов белке в глаз попадет».

— Фью! — Николай Михайлович уважительно присвистнул. — Хорошо, если так-то. А зверя покрупней брали?

— Раз довелось, — скромно сказал Коля, хотя это было самым главным в его жизни событием. — Прошлой зимой подняли из берлоги медведя, вот только у бати осечка вышла, так медведь-то едва нашу Белку не задрал. Пока батя ружье перезаряжал, я его на рогатину поднял, как здешние буряты. Еле успел батя, медведь-то уже рогатину поломал и почти ко мне подобрался…

— Так прямо и кинулся?

— Да ведь он того… задрал бы Белку нашу. А она у нас не просто собака — лучшей лайки во всем Иркутске не сыскать! И так весь бок ей располосовал, я месяц ее выхаживал…

— Хорошо, — кивнул чему-то своему Николай Михайлович. — Что еще умеешь?

— Ну… — замялся Коля. — Читать, писать, считать, само собой… Рисовать немного. Латынь изучал, географию, естествознание… закон Божий. — Он лихорадочно перебирал в памяти свои гимназистские умения.

— Это, конечно, хорошо, — кивнул Николай Михайлович. — Но для целей моих не особо надобно. Мне достаточно уже ученых писарей сватали. Хм… топограф… стало быть, карты разумеешь?

— Немного. Больше пока срисовывать приходится те, что обветшали.

— А на местности по солнцу и звездам определишься?

— Могу. — Коля от облегчения широко улыбнулся. — Мы с батей за триста верст на соболя ходили, к самому Верхоленску. Это туда, на север. А на юг по льду Байкала до Энхалука доходили. И на Ольхоне нерпу били…

— А шкурки-то, поди, батя выделывал?

— Больше батя, — честно ответил Коля. — Белок позволял, а соболя — ни-ни, больно дорого ошибка-то встанет…

— И то ладно, — снова кивнул Николай Михайлович. — Верхом ездить умеешь?

— А как же! Здесь, по городу-то, это незачем. — Коля презрительно фыркнул, хотя на самом деле все бы отдал за своего коня, вот только держать его слишком дорого выходило. — А летом я с десяти лет на подпасках в табуны подряжался. Здешние буряты, они до коней страсть как охочи…

— Вот и славно. Сколько тебе лет?

— Шестнадцать. — Коля сначала хотел соврать: в конце концов, до семнадцати ему всего-то пара месяцев оставалась,