Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— Маловато, по столичным-то меркам, а? — Николай Михайлович снова пронзил его взглядом. — Ну а мне в самый раз. Парень ты крепкий, не хлюпик, по виду шестнадцати и не дашь. Вон, товарищ мой горемычный, Кехер, — я его с самой Варшавы за собой притащил, а он что? Не вынес, скис. Интерес, говорит, у меня на родине сердечный. Амалия фон-какая-то. Что поделать? Вот и остался я по этому сердечному интересу без спутника. Так-то.

Коля только плечами пожал. Дурак он, этот Кехер. Пол-России проехал, столько повидал, и еще больше мог, а повернул назад из-за какой-то юбки.

— Так что, тезка, — посерьезнел Николай Михайлович. — Дел у меня невпроворот, экспедицию еще месяц собирать буду, и ты мне очень даже понадобишься прямо с завтрашнего дня. Иркутск — город для меня незнакомый, а в дорогу много всего закупить надо. И денег на то не сказать чтобы много. Будешь мне подсказывать, где и что лучше купить, да и учиться помаленьку.

Коля снова кивнул, хотя ему очень хотелось спросить, чему именно предстоит учиться. Неужели той же скукотище, что в гимназии?

— А пока вот тебе первое поручение: отнеси-ка на почту мои письма, да спроси, не приходило ли чего на мое имя. Я, брат, этих писем из Петербурга очень жду.

Коля взял конверт и повернулся, чтобы выйти, но вслед ему донеслось:

— Эй, тезка! А про жалованье-то забыл спросить? Что робеешь? Чай, не лишние деньги-то будут?

— И что… жалованье? — проглотив комок в горле, спросил Коля. Он и не чаял свои деньги получить — довольно было бы и того, что с материной шеи слезет. И так после смерти отца она из сил выбивается, чтобы их с сестренкой прокормить. А неужто и ей что-то оставить выйдет?

— Двадцать рублев я тебе перед отбытием выдам, вперед, — сказал Николай Михайлович, понимающе усмехнувшись. — В тайге деньги незачем, кормиться будем чем добудем. — А уж по прибытии еще двадцать. И на обратную дорогу, если меня что-то задержит.

Коля, не веря своему счастью, вихрем скатился по ступеням. Так ведь оно не бывает, — чтобы за то, о чем только мечтал, еще и деньги платили!

Иркутск расцветал сибирской поздней весной. С Ангары тянуло прохладным ветром с чистым речным запахом, и воробьи чирикали вовсю. В палисадниках набухали почки на черемухах, обещая богатый урожай и изумительные черемуховые пироги, какие лучше, чем в Иркутске, нигде на белом свете не выпекают.

Коля мигом долетел до почты, остановился в дверях, надел фуражку для солидности. И только тогда решился прочитать надпись на конверте.

На нем крупными, размашистыми буквами значилось:

«Председателю Русского Географического Общества в г. Санкт-Петербурге г-ну П. П. Семенову от действительного члена Русского Географического Общества, штабс-капитана Русской Армии Н. М. Пржевальского».

* * *

«Ну вот и началось», — думал Коля, глядя, как между светлым бортом парохода и пристанью ширится полоса прозрачной воды. Месяц пролетел так быстро, что даже не верилось. Каждое утро Коля поутру являлся к Николаю Михайловичу и получал от него ворох поручений: слетать ли на почту или в скобяную лавку, разузнать, где подешевле продают порох, дробь, холстину… После обеда Коля возвращался и садился за учение: с помощью Николая Михайловича учился разбираться в картографии и переписывать карты, зарисовывал из иностранных альбомов, в большом количестве привезенных Пржевальским в Иркутск, зверей и птиц, читал об их повадках и способах охоты….

Николай Михайлович привез с собой и учебник по географии, написанный им во время его работы в Варшавском юнкерском училище. Читать его, к удивлению Коли, считавшего учебники непременной частью гимназистской каторги, оказалось интересно и легко, и за этот месяц Коля узнал о географии и картографии больше, чем за год в гимназии.

Понемногу Коля начал осознавать, зачем Николай Михайлович приехал в Иркутск и что именно ему (и Коле) предстоит. Грандиозность поставленной цели поражала: описать доселе практически не изученную мировой наукой природу Уссурийского края, нанести на карты реки, долины, болота и горные хребты по всему маршруту, собрать и привезти образцы растений, шкуры животных и чучела птиц…

Ко всему прочему, за столом Николая Михайловича много обсуждались и чисто практические задачи, которые Сибирский отдел Русского географического общества поспешил приобщить к планам экспедиции: разведать возможность пароходного сообщения по Уссури, описать имеющиеся села и живущих в них людей, оценить удаленность поселений от основных конных и водных путей на предмет организации в дальнейшем почтовых и военных казачьих станций… В общем, дел было так много и таких важных, что дух захватывало. Коле как-то и не верилось, что он не только увидит все своими глазами, но и сам будет в этом участвовать.

И вот ярким солнечным весенним утром 26 мая 1867 года путешествие началось. И как началось! Шестьдесят верст от Иркутска до Лиственничного проехали с ветерком, поскольку поклажа была уже переправлена туда загодя, а дальше — дальше они сели на пароход! До того Коля о пароходном сообщении по Байкалу только слышал: жили они далеко от Листвянки, по Ангаре пароходы не ходили, и оказии хоть одним глазком посмотреть на механическое чудо не выпадало. Да все его однокашники враз умерли бы от зависти, доведись им оказаться вот здесь и сейчас, рядом с ним, на одну только минуту! Как знать, — вдруг кто-то из них и стоит сейчас в толпе, провожающей пароход? Коля на всякий случай приосанился и надел фуражку.

Мимо проплывали черные от времени избы с белеными ставнями, огороды, ленты сбегающих по крутому берегу тропинок. Пароход неспешно разворачивался, и потому вовсю пыхтел жирным дымом, оставляя позади длинный сизый шлейф. Солнце уже ощутимо припекало, однако от Байкала шел холод, напоминая о расстилавшейся под ногами громадной толще воды, настолько прозрачной, что, приглядевшись, можно было разглядеть в ней шарахающихся в стороны рыб.

Быстро промелькнул справа Шаман-Камень, и перед восхищенными взорами столпившихся на палубе путешественников во всей своей суровой красоте раскинулся Байкал. Несмотря на то, что Коля бывал здесь уже раз сто, не меньше, у него все равно перехватило дыхание: окруженный поросшими лесом горами, на вершинах которых еще кое-где лежал снег, Байкал серебрился до самого горизонта, заставляя прикрывать веки. Сейчас, в этот ясный весенний день, он казался спокойным и ласковым, как далекие теплые моря на открытках, которые бережно хранила его мать. Но Коля видал Байкал и в ноябре, когда баргузин, северный ветер,