Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Ты-то куда? — плачущим голосом завопил Стукалов. — Думаешь, что если он на себя твою вину взял, отвертишься? Заторчишь как миленький. Лет на пять.

— Если бы вы в свое время не тяп-ляп, лишь бы отрапортовать, всё было бы нормально, — заявил Жданов, адресуясь к стоящему неподвижно Саторину. — Я докажу. Можно было взрывать! Можно! — Повернулся к Кураеву: — Они же вас ненавидят. Нет, они вас боятся. Знаете почему?

— Не выступай, — попытался остановить его Петраков. — Чего теперь ушами трясешь? Он же из-за тебя вляпался. Все равно отвечать придется что ему, что тебе.

— Они боятся, что если вы останетесь, все поймут, что они уже никому не нужны, — не унимался Жданов.

— Истерика, — устало констатировал Рохлин.

— И все, что они сделали, тоже никому!

— Думайте, что говорите, — попытался остановить его Хлебников.

— Земли затопили, тайгу извели, реки загадили, превратили в сточные канавы… В прокисшие отравленные лужи, которые вы гордо называете морями.

— Если ты думаешь, что его возьмет, глубоко ошибаешься, — вмешался наконец и Саторин.

— Ваша возьмет, не сомневаюсь даже. Потому что вам отступать некуда. Насмерть стоять будете. Иначе всем скоро станет ясно, что понастроили вы не флагманы и маяки, а заводишки, которые устарели ещё до своего появления на свет. Комбинаты, которые ещё ни разу не выполнили план, комплексы, которые отравили всё вокруг…

— Замолчи! — тоже в истерике закричала Тамара Леонидовна. — Пусть он замолчит, а то я не знаю, что сделаю!

— Разбитые дороги, — не унимался Жданов. — Серые одинаковые города. А в них спивающиеся от бессилия, тоски и неверия люди. Тоже — ваше. Не видите? Не хотите видеть! Слезы умиления мешают. Именно за это наше прекрасное настоящее вы получили свои ордена и медали. Поэтому и не хотите признавать.

— Заткнись! — неожиданно прикрикнул на него Кураев.

— Кто? Я? — удивился Жданов.

— Ты. Мало мы на своем веку от своих отцов и от самих себя отрекались. Нет уж, пока мы нашу вину и нашу славу на себя не примем, ничего у нас не получится.

— Не нашу — их вину! — не согласился Жданов.

— Нашу, Миша, нашу. Наша общая это беда. Не их, не твоя, не моя — НАША. Не надо делить. Надо исправлять, работать.

— А я не хочу с ними работать! Я им не верю.

Седов неожиданно направился к Жданову, подошел вплотную, замахнулся, чтобы ударить, но не ударил. Лицо его задрожало, задергалось, он всхлипнул и, уткнувшись в плечо подоспевшей Тамары Леонидовны, тяжело по стариковски разрыдался. Тамара Леонидовна увела его в угол, усадила, налила воды, стала успокаивать как ребенка, поглаживая по спине и по голове. Все молчали, словно прислушивались к чему-то.

— Включи связь, Иван, — неожиданно сказал Кураев. — Они должны уже улететь.

— Подержи, — передал Иван ружье Жданову и вышел в приемную. Немного погодя раздалось сразу несколько звонков. Трубку со стола Кураева взял Саторин. Долго слушал, потом осторожно положил трубку на место. С минуту молчал, раздумывая над чем-то.

— Они не улетели, — сказал он наконец. — Валентина приехала в аэропорт и сказала, что ты отменяешь приказ. Дозвониться сюда они не смогли. Бригады увезли в общежитие. Степко, Мороз и Валентина едут сюда.

— Представляю, что здесь сейчас будет… — пробормотал Рохлин.

— Ничего не будет, — успокоил его Саторин. — Со Степко я сам разберусь. Ничего не будет! И ничего не было! Всё в порядке! Все можете быть свободны.

— Как это — ничего не было? — заволновался Стукалов.

— Так! — отрезал Саторин. — Бригады улетят туда, куда им положено по приказу. Значит, нечего поднимать шум, привлекать ненужное внимание. Поддерживаешь, Сергей Федорович?

— Нас всегда нацеливают — меньше шуметь, больше делать, — поддержал Хлебников.

— Делать тоже будем, — пообещал Саторин. Подошел к неподвижно стоящему в дверях Кураеву: — Твою докладную в Совмин затребуем для изучения и принятия мер. Кое-что, возможно, учтем… Со штатами ты прав, пора выдвигать молодых, думающих. По возможности поможем. Что ещё? Взрыв в котловане будем пока считать несчастным случаем. Всего не предусмотришь. Сергей Федорович, отдыхай. В гостинице предупреждены. Я через часик буду. До свиданья, товарищи. Представляю, как вы все устали.

Все нехотя стали расходиться. Но тут раздался ещё один телефонный звонок. Саторин поднял трубку.

— Саторин… Нет, все пока здесь… Тоже… Все всё знают. Лично я хочу тебя поблагодарить. Не просто спасибо, а огромное спасибо. Ты спасла не только его, ты все спасла. Если он этого не поймет, он дурак из дураков. Где ты? Зачем?.. Давай потом, Валюша? И поговорим, и поплачем. Мы все сейчас чертовски устали. Да нет, я все понимаю… Может, не надо все-таки? Ну хорошо, хорошо, я включу… — Повернулся к Кураеву: — Где тут у тебя селектор включается?

Кураев не двинулся с места. Тамара Леонидовна быстро прошла к его месту за столом и включила селектор. Стали слышны трески помех, какой-то гул, невнятный шум огромного ночного пространства. Саторин подошел к Кураеву, тихо сказал:

— Она в диспетчерской. Хочет тебе что-то сказать. И чтобы все слышали… По-моему, ты должен поехать к ней. Она плачет.

В это время по селекторной связи послышался искаженный расстоянием и помехами голос Валентины.

— Я знаю, ты меня сейчас ненавидишь. Хотя нет… Ты и не думаешь сейчас обо мне. Лихорадочно ищешь выход — сделать что-нибудь, исправить то, что натворила эта… Ну, в общем, я… Натворила! Я им только сказала, что ты просил их вернуться. Не приказал, а просил. Что у тебя сейчас безвыходное положение. Они поверили. Понимаешь? Все сразу поверили, что у тебя безвыходное положение. Ни один не сказал: «Быть не может!» Тебе это не кажется странным? Что именно сейчас так? Раньше, когда тоже всякое такое было, говорили: Кураев справится, сделает… А сейчас, когда всё вроде бы должно меняться к лучшему, никто не верит, что ты справишься, что всё «по уму будет». И я тоже не верю. Поэтому полетела сломя голову к ним. Спасать тебя.

Её голос неожиданно зазвучал очень отчетливо, медленно, грустно. Помехи вдруг исчезли.

— Ха-ха-ха… Вот и Николай Александрович говорит: «спасла». Благодарит. Остальные, конечно, благодарить не будут. Им твое спасение ни к чему.

Ты знаешь, я никогда не вмешивалась в твои дела. Ты меня приучил: это слишком сложно и трудно. Если не разбираешься, лучше не лезь. А я вот полезла и, кажется, сломала себе шею. Ты всегда берег меня, боялся, что не пойму то, что, оказывается, очень несложно понять. То, что ты никому сейчас не нужен, кроме меня и Катьки. Всем остальным ты только мешаешь. Всем.

Мне многие бабы завидовали — такой мужик!..