Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— Это киты, — подошедший Николай Михайлович остановился рядом, и они, забыв об усталости, долго любовались тем, как киты резвятся на мелководье, выпуская в воздух с шумным фырканьем водяные фонтаны.

— Какая она разная, наша Россия, — насмотревшись, выдохнул Коля. — Каких только чудес в ней нет! И снег, и пальмы, и тигры, и моржи. Рыбы эти… как их… калуги. А вот еще и киты. Чудно!

— Да. — Николай Михайлович улыбнулся. — Мальчишкой я отдал бы все на свете, только бы попасть в далекий тропический рай и увидеть своими глазами львов, и антилоп, и прочие диковины. А теперь не надо мне тех дальних стран. Хочу чудеса в своей открывать, да людям о них рассказывать. Потому что страна наша Россия такая огромная, что люди наши обыкновенные и представить себе не могут. Заморский хлам втридорога хватают, а свои сокровища под ногами не могут разглядеть. Или нагнуться не желают, — тихо добавил он, чуть помолчав.

* * *

120 верст до гавани Святой Ольги прошли за десять дней, и вышли туда 7 декабря. Путь этот пролегал по совершенно пустынным местам, ночевать приходилось постоянно в лесу. И люди, и лошади до того устали и замерзли, что впали в какое-то безразличное оцепенение. Ласточка поранила себе лапы на обледенелой тропе, и Коле пришлось взять ее к себе в седло, где она сидела смирно по нескольку часов, чуть подрагивая ушами на лесные шорохи. Даже Николай Михайлович с его железной волей и неугомонным характером перестал по обыкновению рассказывать смешные или занимательные истории (а рассказчиком он был таким, что обо всем забудешь!), которыми при ночевках в лесу считал своим долгом развлекать своих спутников. Один из солдат еще к тому же начал кашлять, простудившись на пронзительном ветру, налетавшему с моря.

К счастью, начальник поста лейтенант Векман оказался до крайности радушным хозяином, без разговоров разместив у себя в доме усталую экспедицию, до отвала накормив их горячими щами и отпарив в бане так, что Коля еле смог дойти до приготовленной для него кровати. Ему снились Иркутск и мать, заботливо укрывающая его теплым одеялом. Проснувшись, Коля не мог удержать горячих слез благодарности за ее тихую каждодневную заботу, цену которой он познал только сейчас, в немыслимых трудностях этого зимнего перехода.

Аким, — солдат, заболевший накануне, — наутро был весь красный и лихорадил, и Векман взялся ухаживать за ним сам, так как местный доктор умер, и даже трех его малолетних дочерей пришлось приютить тому же холостому лейтенанту.

Поскольку из-за Акима пришлось задержаться, Коле (а больше всех, конечно, Ласточке) нашлось время подружиться с девочками, которые, чуть пообвыкнув, буквально облепили ее. Было им семь, пять и три годика: кудрявые, с большущими карими глазами, до того печальными, что за сердце брало. Даже Николай Михайлович, который «терпеть не мог сантиментов» дрогнул и по очереди покачал каждую на коленке, приведя их в сумасшедший восторг.

— Все бы ничего, — виновато улыбаясь, говорил на это Векман. — Да срок моей службы вышел, уезжать мне надо до Нового года. А только на кого я их тут брошу-то? И с собой как по такому морозу потащу? И куда? Во флот? Право, не знаю…

— Ну, вот что, — отвернувшись, чтобы не было видно его лица, сказал Николай Михайлович. — Негоже малолетних сирот на произвол судьбы бросать. Это против всякой совести — и мужской, и просто человеческой. Куда направляетесь?

— В Николаевск…

— Дам я вам тогда рекомендательное письмо к генерал-майору Тихменеву, пусть позаботится о девочках.

— Что вы! — замахал руками Векман. — Как можно так высоко… да он меня не примет!

— Примет, — рубанул рукой воздух Пржевальский. — А не примет — к самому контр-адмиралу идите.

— Да дело-то неважное…

— Нет для офицера дела важнее! Мы офицерской честью клянемся родину нашу охранять, а вдов и сирот в ней — особенно.

— Вашими бы устами да мед пить, — пробормотал Векман, явно не слишком веря в то, что что-то из этой затеи выйдет.

— Что вы, прямо, до срока нос повесили, лейтенант? Конечно уж, если детей тут бросить, им на помощь точно никто не придет! Желаете сделать добро и совесть очистить — так уж будь любезны не трусить по мелочам!

Векман устыдился, а Николай Михайлович сел писать письмо, не отлагая. Отдохнув пару дней, Николай Михайлович употребил оставшееся свободное время на выполнение своего служебного задания, за которым он и посетил эти забытые Богом места, — перепись крестьянского населения и составление топографической карты бухты Тихая пристань с оценкой ее выгод и неудобств для постройки здесь судостроительной верфи.

Пробыв неделю, отдохнув и дождавшись выздоровления Акима, 14 декабря они собрались в дорогу. Коля был удивлен тем, что, когда девочки, о которых Николай Михайлович без сомнения хлопотал, не страшась привлечь на свою голову гнев самого высокого начальства, полезли к нему целоваться на прощание, он вдруг весь одеревенел, смутился и вышел вон раньше, чем кто-то моргнуть успел.

«Вот чудно, — подумал Коля, обнимая и тормоша растерянных девчушек, чтобы сгладить неловкость. — Николай Михайлович по натуре добрый человек, и добро делает по велению души, а нежности всякой не просто стыдится — бежит!»

Долго еще Коля оглядывался на гостеприимный пост, пока он не скрылся, и только мысль о том, что начался их обратный путь на Уссури, стал глядеть веселей.

То ли потому, что отдохнули, а то ли от мыслей об обратной дороге, но четыре дня, которые они прошли до устья реки Тазуши, показались более легкими. Берега Тазуши, берущей начало в ледниках хребта Сихотэ-Алинь, были населены китайцами и местными инородцами — тазами, — а потому ночевали теперь чаще в тепле, под крышей человеческого жилья, пусть даже это жилье и было берестяной юртой. Впервые здесь Николай Михайлович и Коля могли поближе познакомиться с бытом тазов, тем более что они, в отличие от китайцев, почти все говорили по-русски, а многие были крещеные и имели русские имена. Земледелия тазы совсем не знали, занимаясь только охотой и соболиным промыслом и, как и на Уссури, занимали продукты у китайских купцов в счет будущей добычи.

Поднявшись вверх по течению Тазуши на восемьдесят верст, путешественники переночевали напоследок в крайней в долине фанзе, откуда в дне пути лежал перевал через Сихотэ-Алинь.

— Делать нечего. — Палец Николая Михайловича скользнул по карте. — Надо пройти этот перевал, любой ценой надо! Потому что оттуда выйдем к реке Лифудин, а там, по моим подсчетам, верст семьдесят до ее слияния с Сунгодой, и соединенная