Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Он завел патефон, выбрал и поставил пластинку. Хрипловато зазвучало старое танго. Под его мелодию из каморки Старика вышел Голованов.

— Как я и ожидал, он отказался.

— Жалко, — пожалел о его неудаче Ефимов. — Была надежда, что в теплой дружеской обстановке он в конце концов разговорится, расскажет что-нибудь интересное, необычное…

— Как говорит теща, необычное происходит от расстроенных чувств и нежелания шевелить мозгами, — высказал свое и тещино мнение Кодкин. — Полностью согласен.

— А при чем тут мозги? — заинтересовался слегка взбодрившийся Веселов.

— Чтобы понимать.

— Чего понимать-то? — не унимался Веселов.

— Все необычное то же самое обычное. Только понять его у некоторых тяму не хватает.

— Чего не хватает?

— Мозгов. Ты вот, смотрю, до сих пор сообразить не можешь, куда попал и что теперь тебе делать. А вот вмажем еще помаленьку и все тип-топ — ясненько и понятно.

— Все равно жалко, — с грустью глядя на оживший патефон пробормотал Ефимов.

Проходивший мимо Голованов похлопал его по плечу и, усаживаясь за стол, предсказал:

— Думаю, это не самое худшее из того, что сегодня здесь произойдет.

— Чего ты боишься? — спросил сидевший рядом с ним Зарубин.

— Боюсь, что ничего не произойдет. Это самое худшее из того, что может произойти.

Пустовойт, догадываясь, что «теплое дружеское застолье» вот-вот сменится нежелательным выяснением отношений, жестом остановил дернувшегося было для ответа Голованову Зарубина и поднял свой стакан: — Товарищи, коллеги, друзья… Повторяю — друзья! Ибо люди, собравшиеся за одним столом в этом Богом забытом таежном закутке, просто обязаны быть друзьями. За очаровательную Наталью Степановну…

Кроме Зарубина все дружно поддержали тост.

— Я смотрю, Анатолий Николаевич, вам не терпится приступить к работе. Лично я готов начать хоть сейчас, — прежним вызывающим тоном предложил Голованов.

Сообразив наконец, что у собравшихся за праздничным столом не все так радужно и хорошо, как ему показалось сначала, со своего места поднялся Николай Кодкин.

— Не имею, конечно, никакого права вмешиваться… Но раз сидим за одним столом, значит, что? Наш механик в таких случаях говорит: «о работе ни слова. А кто все-таки выскажется, пусть бежит за бутылкой в качестве штрафа». Поэтому предлагаю еще один тост… Как поется в одной хорошей песне — не помню названия — «мы смерти смотрели в лицо». Я вам скажу, на этом зимнике ей еще и не в такие места смотреть приходится. Когда мы сегодня булькнули, я сказал… внутренне… Живой буду, третьего пацана Нинке заделаю. Чтобы даже в случае моего невозвращения, она ни об чем таком даже думать не поспевала. Прошу прощения, конечно, но все полная хреновина перед жизнью и смертью. Верно, говорю? — обратился он к Веселову.

— Верно.

— Так что лично я вмажу сейчас за своего будущего пацана. Кто поддерживает, прошу присоединиться.

Кроме Зарубина все с улыбками поддержали тост. Но и он в знак солидарности приподнял в сторону Кодкина свой пустой стакан, давая понять, что соглашается с предложенным тостом.

Игла патефона с шипом заскользила по старой пластинке, мелодия прервалась, и заезжую снова наполнили звуки не на шутку разыгравшейся непогоды. Все невольно стали прислушиваться к далекому непонятному гулу, доносившемуся не то со стороны реки, не то со стороны скал, прикрывавших с Севера пригодный для жилья небольшой участок берега, приютивший когда-то впервые добравшихся до него людей.

— Если кто не в курсе, то это всего-навсего распадок Золотой, — решил объяснить Голованов. — Прозвали его так за обнаруженную когда-то золотую жилу, которую землетрясения и ветры обнажили — частично естественно — на радость и на прокорм шарашившимся в этих местах за таежным фартом людишкам. С тех пор и заварилась вся эта приисковая каша, которая никак не может закончиться. Распадок этот, как труба — с какого конца задует ветер, такая и мелодия складывается. Особенно, когда с юга. Не хуже, чем на органе выдувает. Наталья Степановна поначалу очень даже переживала. Все ей какие-то мелодии и предупреждения чудились. Теперь, кажется, привыкла. Привыкли, Наталья Степановна, или как?

— К такому привыкнуть невозможно. Просто стала подпевать. И знаете, иногда даже получалось что-то.

— Обязательно! — привскочил Ефимов. — Душа человека, живущего в подобных местах, должна обязательно настроиться на здешние особенности. Ритмы, звуки, внутренние мелодии. Не улыбайтесь, они обязательно существуют у каждого обособленного места на земле. Такого, например, как это. И если она настроится, жизнь обязательно сложится. Скорее всего, счастливо сложится.

— Вы неисправимый романтик, Игорь Викторович, — грустно сказала Наташа. — Дело лишь в том, что я не собираюсь здесь жить. Ни сейчас, ни в далеком будущем. Это просто-напросто невозможно по очень многим причинам.

— Что вы все скисли? — вдруг спохватилась она. — Сидят, нахохлились… Даже обидно, Борис Юрьевич… Были такой веселый, уверенный. О чем все задумались?

— Не поверите, Наташенька… Задумался об этих цветах.

— Цветы как цветы, — смутилась Наташа.

— Не скажите. — Пустовойт придвинул букет к себе поближе. — Для меня это задача со многими неизвестными. Откуда они, кто их принес, почему именница не удивляется им, не рада, не благодарит? Знает она, чей это подарок, или только догадывается? Почему они лежали на скамейке? Видите, сколько вопросов? И ни на один из них я не могу найти ответа.

Голованов в очередной раз плеснул в свой опустевший стакан глоток конька, но, покосившись на задумавшегося Зарубина, пить не стал, чему-то насмешливо ухмыльнулся и, развернувшись к Пустовойту, уверенно заявил:

— Берусь разгадать все эти ваши загадки в течение нескольких минут.

— Ну-ка, ну-ка, очень интересно, — оживился Пустовойт. — Если получится, перевожу вас в Управление начальником производственно-технического отдела. Надеюсь, Анатолий Николаевич возражать не будет. Он давно просил меня подобрать подходящую кандидатуру. В этой должности особенно ценится умение мыслить логически и неординарно.

— Ловлю на слове, — поднялся Голованов и обвел насмешливым взглядом всех собравшихся за столом. — Возможно, кое-кому мои вычисления не понравятся, но на что только не пойдешь ради такой блистательной карьеры. Ну как — приступать? Наталья Степановна, вы не возражаете?

— Если скажу, что возражаю, это поможет вам в ваших вычислениях?

— Безусловно.

— Тогда не возражаю.

— Почему вас так заинтересовали эти цветы? — спросил у Пуствойта Ефимов. — Пусть так и останутся загадкой. Это куда интересней, чем серая житейская проза. Здесь накопилось уже столько загадок, что еще одна абсолютно ничему не помешает. Да еще такая красивая, как эти цветы.

— Органически не переношу никаких загадок, — раздраженно не согласился Пустовойт. — Как только начинаются загадки, все идет кувырком. Приступайте, Голованов. Загадки не только интересно задавать, куда интересней их разгадывать.

— Поскольку, за последние пять… нет, даже десять дней, в связи со сложной погодой, а также ледовой и прочей суровой обстановкой, — несколько утрированным тоном