Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

длинной, изогнутою, очень узкой сточной трубкой. И таз и кувшин обыкновенно металлические. Слуга берет тишт на левую руку, берик в правую, становится перед гостем на одно колено, подставляет ему тишт под руки, а из берика льет воду на них. Каждый гость, вымыв себе руки и рот, вытирается салфеткой; слуга переходит ко второму, третьему и т. д., покуда вымоются все.

Затем софреджи, или официант, расстилает на полу циновку или ковер, ставит на него маленький стол фута в полтора вышиной и накрывает его толстой скатертью. Двое других слуг ставят сверху полированную зинние. Хозяин встает со своего места и со словами «Буерум» («Кому угодно») или «Тефаттелан» («Если вам угодно») приглашает гостей расположиться вокруг зинние. По окраинам металлической пластины разложены маленькие, только что испеченные булки и резные ложки[161], деревянные или роговые, на выбор.

Наконец приносят еду, и кушанья быстро сменяются одно другим. Во-первых, приносят небольшую миску очень вкусной похлебки: хозяин опять повторяет приглашение, а гости вместо предобеденной молитвы произносят слова: «Бе исм лилляхи эль рахман эль рахим»[162] — и погружают ложки в миску. Знатнейший из собеседников берет первым, остальные протягивают свои ложки по рангам вслед за ним. По знаку хозяина суповая миска исчезает, и в то же мгновение ставится второе кушанье. На больших обедах обыкновенно это бывает превосходнейшая шоурма. Это овца, жаренная на вертеле, начиненная рисом, сладким миндалем, коринкой, каштанами, орехами и т. п. и подающаяся целиком. Подходит софреджи, откидывает назад оба рукава своей куртки и руками разнимает овцу на многие части. Каждый из гостей протягивает три первых пальца правой руки и выбирает по вкусу себе самые сочные хребтовые части жаркого; вилок и ножей не водится. Такая трапеза далеко не привлекательна, однако же аппетит берет свое, особенно когда вспомнишь, что каждый из присутствующих только что вымыл себе руки и притом отрывает мясо только в одном каком-нибудь месте. На этот раз жених сам желал служить нам и собственноручно разорвал шоурму. Рис с начинкой, находящейся в брюшной и грудной полостях овцы, едят пальцами или выгребают ложкой. Если же хозяин желает оказать кому-нибудь из гостей особое почтение, то скатывает в руках маленькие шарики из риса и толкает их в рот избранного.

Такая честь, между прочим, оказана была и мне: капризничать было невозможно, я должен был проглотить, попирая все традиции европейских приличий как бесполезные предрассудки. Но я отомстил ему. Одним из шариков я чуть было не подавился и решился немедленно заплатить ему тем же. Я свалял нашему ласковому хозяину такой огромный шар, что он насилу протолкал его в рот.

«Халиль эффенди, — сказал он, — ты еще совсем не умеешь благопристойно есть по-турецки». О, наивность! Он и не подозревал, что с моей стороны это было коварство.

После шоурмы кушанья быстро последовали одно за другим. Мясные приносятся в небольших чашах и нарублены так мелко, что каждый кусок равняется глотку; мучнистые кушанья разламываются тут же пальцами. Сладкие и кислые яства беспрестанно сменяются одно другим. Трапеза кончается пилавом — этим общеизвестным блюдом, без которого не обходится ни один турецкий обед. Для пилава рис разваривают только вполовину и оставляют его размякнуть на пару, который подымается от стекшей из него воды. Потом его обливают растопленным салом или густым абрикосовым киселем или подмешивают к нему мелко нарубленные кусочки жаркого. Каждый европеец так привыкает к пилаву, что под конец он ему делается так же необходим, как и турку.

Сегодняшний ужин состоял примерно из тридцати перемен. В прежние времена роскошь требовала, чтобы на больших обедах турецких магнатов подавалось до ста кушаний.

Во время трапезы турки пьют обыкновенно только воду. За спиной гостей стоит слуга с кулой и каждому желающему немедленно подносит воду в широкой чашке. Однако наш хозяин касательно запрещенных Кораном напитков имел, по-видимому, свои понятия и без зазрения совести пил бургонское вино. Наконец он забастовал, несмотря на Контарини и других европейцев, которые в свою очередь хватили уже чрезмерно.

Когда пресыщенные гости пальцами или ложками съели еще понемногу пилава, они повскакали с мест и, приветствовав хозяина словами: «Эль хамди лилляхи» («Благодарение богу»), а собеседников «Аниан» («На здоровье»), каждый поспешил в диван, чтобы, так же как перед обедом, вымыть себе руки и лицо. Стол исчезает с остатками кушанья так же быстро, как и появился. Слуги приносят каждому гостю трубку, набитую превосходнейшим джебели[163], и на короткое время опять удаляются за кофе. Тут опять начинаются разговоры, пока наконец гости один за другим не откланяются хозяину и не уйдут.

Томус-Ара придумал нам еще одно особенное увеселение: вошли двое арабов в самых странных фантастических костюмах и начали исполнять комедию. Представляли сцену ареста или взятия под стражу: один из актеров играл роль полицейского, а другой — шутника, который своими богопротивными остротами оскорбил судью, или кади, и халифа, или князя церкви; оскорбил он их непростительным образом. Полиция на него набросилась, но народ (который, впрочем, на сцене не показывался) помогал ему. Новые остроты и шутки, большею частью отрывки из какой-то грязной фантазии, взорвали полицейского: происходит драка; шутник побеждает и, подобно петрушке в наших уличных марионетках, утаскивает полицейского. Все турки, сидевшие в диване, от души смеялись и забавлялись этим жалким представлением, пока наконец Томус-Ара самолично не принял в нем участия, столкнув обоих актеров в глубокий бассейн своего фонтана.

Под конец явились еще танцовщицы, молодые, красивые, стройные бледнокожие хассание, и стали плясать. Танцы их становились все вольнее, необузданные движения страстнее, а взгляды томнее; тогда иезуиты сочли неприличным оставаться долее; они стали прощаться, и уход их послужил сигналом к отбытию всей публики.

Тринадцатого июля я оставил Хартум и разбил свою палатку вблизи селения Омдурман на левом берегу Белого Нила. Я надеялся на хорошую добычу вдоль реки, которая была еще очень оживленна. Пребывание в палатке было очень неприятно: днем томили знойные южные ветры, предвестники дождей, а ночью мучили скорпионы и тарантулы. Вода, сочившаяся теперь в расселинах растреснувшейся земли, прогоняла их из нор, и, как только наступала ночь, они со всех сторон наползали к моему походному костру.

Темные дождевые тучи с каждым днем становились грознее и заставляли меня опасаться одного из тех тропических ливней, против которых палатка ровно ничего не защищает.

Хотя мне хотелось поближе ознакомиться с одной из этих тропических гроз в ее полной красоте, однако, изрядно ослабев от лихорадки, я должен был избегать всякой простуды и каждый вечер перед спаньем с тоской