Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

о подводные утесы. Однако последствием этого удара, лишившего нас всякой бодрости, был лишь небольшой пролом и легкая течь. Притом же повсюду кругом рассеяны скалы, на которые при нужде можно выплыть и спастись; стало быть, чего же бояться? Мы собрались с духом и подготовились как можно спокойнее вступить в опасное ущелье, в котором должны были очутиться через секунду. Мы стояли, по крайней мере, двенадцатью футами выше уровня реки по ту сторону водопада. Но это продолжалось одно только мгновение, потому что сила течения уже захватила нас. С обеих сторон нависали над нами отвесные скалы на расстоянии каких-нибудь восьми футов от барки, и все весла убрали. Но если барка разобьется об эти утесы, какая возможность взлезть на них? Конечно, никто не взлезет, и мы тут погибнем.

Но вооружимся мужеством! Вперед! Эти страшные волны не погубят, а спасут нас: они захватывают, подбрасывают корабль и стремительно несут его дальше. Как стрела из лука, летит наша барка через ущелье между скалистыми стенами. Как вдруг — о Аллах! — прямо перед нами на том конце водопада возвышается громадный утес: упрямая вершина его выставляется из бушующей бездны и, вместо того чтобы сломиться под напором кипящих волн, служит только тому, чтобы усилить их бушевание. Высоко взбивается пена; белый прибой охватывает вершину утеса, словно седые кудри рассыпаются вокруг этой исполинской головы — и прямо на нее летит наша барка!

«Во имя Божие, гребите, гребите, молодцы мои, вы смелые, вы сильные мужи, гребите, гребите!» — кричит и стонет реис. Впереди летит, раскачиваясь и ныряя, наша вторая барка, проворно забирает она влево, юркнула вниз — раздается радостный крик ее матросов — она вне опасности.

«За нею, за братьями вашими, молодцы мои, братцы-молодцы!» — умоляет, командует, льстит старый реис. Но это оказывается невозможным: мы летим вниз, также не задев за утес, но с другой стороны. За нами идет дахабие, принадлежащая правительству. Она слишком длинна, чтобы с достаточной быстротой повиноваться движениям руля; хотя она и забирает влево, но волны сильнее ее, раздается ужаснейший треск — дахабие налетела на утес! Великан добился своей жертвы и грозно держит ее на голове своей. Тщетно силится горсть матросов сняться с утеса; он крепко держит их. Реис в отчаянии подымает руки к небу, кричит, зовет нас на помощь, умоляет, мы не можем разобрать ни слова из того, что он говорит; да и какую помощь можем мы оказать ему? Мы сами пока принадлежим реке. Однако дахабие еще может спастись как-нибудь, потому что она принадлежит правительству.

Вот уж один отважный, искусный пловец бросился в разъяренные волны; плывя от одного утеса к другому, он доберется до берега и принесет недобрую весть своим товарищам матросам, собравшимся в Абхэ. Так или иначе, наверное, пустят-таки дахабие в ход, хотя это будет стоить неимоверных трудов. Между тем оставшиеся на ней матросы занялись, кажется, починкою проломов.

А где же мы? Чего еще высматривают наши реисы, с таким беспокойством оглядывая окрестные скалы? И действительно, нам кажется, что отсюда нет выхода. Мы заблудились, попали в какой-то лабиринт. Тоскливое опасение овладевает всей прислугой. Ни матросы, ни лоцманы не могут понять, куда мы попали. Некоторые матросы уже скидывают одежду, чтобы пуститься вплавь до берега: о спасении барки никто больше и не думает. У весел нет гребцов, у руля нет лоцмана. Барка все еще стремится вперед между скалами, но со всех сторон вода сбывает, наш фарватер становится все мельче. В этот страшный час раздается голос семидесятилетнего Беллаля, этого «Абу-Реизина», отца лоцманов; голос его пересиливает вопли матросов и грохот водопада: «За весла, герои![171] Не с ума ли вы сошли, дети неверных? Работайте, работайте! собаки! мальчишки! Молодцы мои, бравые удальцы! Машаллах! Аллах керим! Иа аллах амаль!»[172], а сам хватается за руль. Тут влево открывается широкий рукав реки, туда Беллаль направляет барку, искусно попадает в течение и твердою рукой выводит нас в настоящий фарватер. Опасность миновала, и мы ружейными выстрелами приветствуем показавшееся на горизонте осененное пальмами селение Вади-Хальфу. Арабы падают ниц и, как перед началом плавания, восклицают: «Слава и восхваление Тебе, Создателю мира!»

Полчаса спустя мы приплыли в Вади-Хальфу. Как лестно для нас сознание, что мы счастливо избегли такой ужасной опасности! Однако в другой раз я бы уже не согласился переплывать водопад у Вади-Хальфы, изведав однажды все его ужасы.

Между тем наступил уже вечер. Матросы получили барана и расположились теперь на берегу под пальмами вокруг костра, на котором жарится баранина. Красота тихого вечера подействовала, кажется, и на них. Вон уже раздались звуки тамбуры, и мелодия становится все громче. Мало-помалу отдельные группы начинают танцевать, и до поздней ночи слышатся веселые возгласы и хлопанье в ладоши. Один из матросов где-то уже достал меризы, и, следовательно, все благополучно. Мериза располагает к пению. Один из молодых нубийцев долго жил в Египте и там выучился петь одну из прелестных местных песен. Он начинает, и все с величайшим вниманием слушают. Вот эта песня:

О ночь, о ночь, как ты истомила меня, лишила меня сна!

Как часто мои глаза, не смыкаясь, любовались тобою, о ночь!

И как длинна, как бесконечно длинна ты для меня, о ночь!

Но и та, которую люблю, также мучит меня;

Она меня покинула, оставив мне только страстное желание!

Как уже давно я не видел ее.

Ее, которая для меня жизнь и рана моего сердца,

Которая мою душу унесла с собою.

О, пусть бы меня, бедного, скорее положили в могилу —

Дольше не могу я выносить такого страдания —

Но только не в темном саду хочу я покоиться,

Но пусть меня схоронят на вершине высокой горы,

Тогда и по смерти мои глаза будут любоваться ею,

И она скажет: Бог да благословит тебя,

Умершего от любви, он возьмет тебя в рай

За то, что ты умел любить так горячо.

Седьмое октября. Вчера вечером мы вышли из Вади-Хальфы, а сегодня причалили у скалистых храмов Абу-Симбель. Впечатление, произведенное на меня этими священными памятниками, сегодня было сильнее и возвышеннее, чем в первый раз, когда я их увидел. Тогда в моей душе еще не изгладились светлые идеальные красоты древних греческих зданий; теперь же я ехал из Судана и вполне понял всю их красоту и величие.

Десятого октября мы