Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Извини, насчет всех не согласен. Кое-кто совсем даже наоборот, — недовольно пробурчал Веселов.

Хотел что-то сказать Голованов, но Наташа остановила его:

— Не надо, Павел Дмитриевич… Он всегда так — сначала говорит, потом думать начинает.

— Кто? Я?! — вскочил Веселов.

— Сядь! — попросила Наташа. — Вчера тут кто-то произнес тост… О том, что люди, сидящие за одним столом, у одного огня, на краю света, в труднейших, почти экстремальных условиях обязательно становятся если не друзьями на всю оставшуюся жизнь, то становятся намного добрее друг к другу. По-другому просто быть не может.

— Если быть добрым к каждому, легко превратиться в добренького идиота, — никак не мог успокоиться Веселов. — Лично я очень сомневаюсь в пользе доброты без разбора.

— А я, наоборот, уверена. Уверена, что больше всего людям сейчас не хватает понимания и доброты. Поэтому так трудно стало жить. И не смей мне возражать, а то я опять заплачу… Жалко, что мы сейчас не все вместе…

— Бабушкин тоже ушел… — вроде бы ни к селу ни к городу напомнил Ефимов.

— И Бабушкин… — согласилась Наташа.

Немного помолчав, попросила:

— Позовите кто-нибудь Бориса Юрьевича.

— Хочешь, чтобы и он с нами сидел за этим столом? — удивился Голованов.

Вместо Наташи ответил Веселов.

— Почему нет? Ты же сидишь.

— Могу уйти, — предложил Голованов.

— Сиди… — попросила Наташа. — Кто позовет?

Все молчали.

— Представляю, как ему сейчас трудно, — сказал наконец Ефимов.

— Ещё бы, — не выдержал и Голованов. — С него Нетребко теперь такую стружку снимет, небо в овчинку покажется.

— При чем тут какой-то Нетребко, — не согласился Ефимов. — Ему самому сейчас трудно.

— Не знаю, кого я ненавижу больше — его или себя, — признался Голованов. — Наверное, все-таки себя.

— Да, добренькими мы все-таки станем нескоро, зря я переживал по этому поводу, — стал выбираться из-за стола Веселов. — Лично на меня произвело впечатление, что из всех нас только он открыл дверь. Хотя наверняка именно ему больше всего этого не хотелось. Пойду, позову. Не стоит в экстремальных условиях отрываться от коллектива.

Он поднялся в комнату Голованова. Появление Пустовойта ожидали по-разному. Голованов сидел, низко опустив голову, Ефимов, не отрываясь, смотрел наверх, на дверь из-за которой должны были появиться Пустовойт и Веселов, Наташа разливала по кружкам чай из недавно закипевшего чайника. Вышел бледный, подавленный и явно растерянный Веселов. Медленно спустился вниз, молча сел за стол.

— Я был уверен, что он откажется, — сказал Голованов. — Наверняка продумывает какую-нибудь новую комбинацию.

— Спит? — спросила Наташа.

— Умер, — сказал Веселов. И добавил: — Кажется, умер…

Почему-то никто не стал задавать вопросов, переспрашивать. Как-то сразу все поверили, что то, что он сказал, действительно случилось.

Кружка Пустовойта, в которую Наташа наливала чай, была уже переполнена, а кипяток все еще продолжал литься из чайника, растекаясь по столу уродливой бессмысленной лужей.

* * *

Прошло несколько часов. Кажется, ничего не изменилось за это время в заезжей. Все по-прежнему сидели за столом. Ефимов, чтобы скоротать время ожидания последующих неведомых никому событий и хоть как-то приглушить общее нервное напряжение зачитывал какую-то из собранных им многочисленных записей чьих-то воспоминаний.

— «Наша дорога через неведомые еще человеку места порой удивительнейшим и странным образом напоминает мне человеческую жизнь с ее мучительным напряжением безостановочного движения, с ее безжалостно уходящим временем, с ее болями и усталостью, с почти безнадежным стремлением не отклоняться от выбранной цели. Сегодня выпал первый снег и мы наконец вышли к озеру. Вдруг все неожиданно услышали странный протяжный крик, не похожий ни на один крик на свете. Кони испуганно захрапели и сбились в кучу. Казаки торопливо крестились. Крик шел не то из-под воды, не то из самого нутра окруживших озеро гольцов. Орочоны наши что-то испуганно и торопливо говорили друг другу, показывая то на нас, то на озеро. Ночью они исчезли. А через три дня тяжело заболел техник Драпчатый».

— Не нагнетай, а… — попросил Веселов. — И без того тошно, не знаю как. Не ночь, а какое-то испытание на прочность. Впору тоже внести её в историческую летопись бывшего золотого прииска.

— Как вспомню, чего я ему тут наговорил… Никогда не прощу себе, — пробормотал Голованов.

Из своей каморки в полной экипировке для дальнего перехода, с карабином за плечами вышел Старик.

— Решили, кто со мной? Теперь помощь нам вдвойне требуется.

— Нам? — переспросил Веселов.

— А ты как думаешь? И тех спасать надо, и о нашем покойнике кому надо донести полагается. Говорят, большим начальником был. Милицию вызвать надо.

— Милиция тут при чем? — удивился Голованов. — В подобных случаях врач требуется. Зафиксировать и констатировать. Милиция потом сама заявится, без приглашений.

— Он давно на сердце жаловался, — всхлипнула Наташа.

— Лично я готов, — поднялся из-за стола Веселов. — Пошли.

Стал надевать свою куртку.

— Сапоги надень, — проворчал Старик. — В этих своих ботиночках только до первого распадка. На себе, что ль, тебя потом тащить?

— Я, по-моему, ясно дал знать, что пойду я, — поднялся из-за стола и Ефимов и тоже стал одеваться.

Неожиданно поднялся и Голованов. Было заметно, что он к чему-то прислушивается.

— Кажется, вертолет… — неуверенно сказал он.

Подбежал к двери и распахнул ее настежь.

Теперь уже все услышали приближающийся гул вертолета. А скоро стал виден и сам вертолет, явно направляющийся в их сторону.

— Дошли! До-шли! — заорал что было сил Веселов, выскочив на крыльцо и призывно размахивая руками. — Ну, молоток зять своей тещи! Ну, мужик! Памятники таким ставить надо, товарищ научный сотрудник! А ты говоришь — «смысл жизни, смысл жизни…».

— По-моему это вы говорили, — возразил, улыбаясь, Ефимов.

— А хотя бы и я, — согласился Веселов. — Не ошибается только тот, кто вообще ни о чем не думает. Я думаю, значит, иногда и ошибаюсь. Смысл жизни в том, чтобы ошибаться в лучшую сторону.

Спрыгнув с крыльца, он побежал к предполагаемогму месту посадки вертолета, который завис над косой неподалеку от заезжей. Туда же пошли Старик, Наташа, Ефимов. Голованов дождался, когда вертолет благополучно приземлится, и вернулся в заезжую.

Подняться наверх он до сих пор не решался. Дошел до лестницы, повернул назад. Стал вроде бы бесцельно перебирать спасенные от сожжения Наташей и Веселовым свои бумаги и чертежи. Сгреб их в охапку. Похоже было, что снова хочет отправить их печку. Но печка давно уже погасла, и он аккуратно сложил бумаги на стол. В это время вошла Наташа. Следом вошли врач и санитары с носилками. Наташа показала им наверх. Когда они поднялись, Наташа спросила:

— Ты останешься?

— Еще не решил.

— Все ты уже решил, — уверенно заявила Наташа. — Я тоже решила. Я