Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

Мария Аксенова

Книжный дом на Амуре

Информация от издательства

Аксенова, Мария

Книжный дом на Амуре / Мария Аксенова. — Москва: МИФ, 2026. — (Книга-маяк. МИФ).

ISBN 978-5-00281-066-6

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Аксенова М., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Людям, слабеющим в пути, но продолжающим идти, посвящается

Глава 1

— Не спи, деда Ёня! Не спи! Просыпайся, просыпайся!

Остро-дребезжащим звоном колокольчика маленький Тарас неистово сотрясал тягучую атмосферу в комнате, старательно распугивал дрему, боролся с хрупкими просветами тишины и покоя. Колокольчиком мог быть и он сам — прыткий, егозливый, нетерпеливый, звонкий.

Мальчонка хитрил и будто нарочно смолкал и замирал, выравнивая и сдерживая дыхание на то время, пока его дедушка потирал морщинистыми пальцами осоловелые глаза, борясь со сном и заковыристыми строчками детской сказки. Дед запинался, зевал, повторял потерянное предложение и продолжал монотонное чтение, пока голова его, тяжелея и ослабевая, снова не падала на грудь. А Тарас, принимая последствия старости за забаву, в ту же секунду прерывал дедовы грезы, трезвоня до одури и еле сдерживая смех.

— Да что ж такое, вот же бесенок, — ворчал Леонид Маркович, пытаясь выхватить колокольчик ослабевшими ладонями из цепких детских ручонок. — Ну-ка, дай сюда! И никакой я тебе не Ёня! «Л»! Слышишь? Надо говорить букву «Л». Повторяй за мной, а то так и будешь ее проглатывать.

— Ёня! Ёня! Дед Ёня! — охваченный баловством, мальчик топотал короткими ножками и, дразня дедушку, бегал вокруг его кресла.

Кресло молча наблюдало за резвостью и сопротивлением. Половицы поскрипывали, насмехались, подгоняли, подбадривали ребенка.

— Где ты эту штуку достал? — Не сдаваясь, Леонид Маркович поворачивался то влево, то вправо в попытках ухватить звенящий золотой бутон на длинной фигурной ножке.

— Мама с работы принесла, — заикаясь от смеха, визжал Тарас. — У нее в отеле такими слуг вызывают.

Точно от зубной боли, лицо Леонида Марковича искривлялось всякий раз, когда ситуация намекала на предстоящие подвижные игры. Его и от чтения детской книжки тянуло в дремоту, а озорство внука и вовсе выматывало, отбирало последние силы. Ворочаясь в своем пышном и мягком кресле, узорчатые подлокотники которого давно протерлись и потемнели, Леонид Маркович походил на беззащитного птенца, пересидевшего в гнезде, — такого же сморщенного, неуклюжего, хоть и великоватого для сравнения. Его телодвижения и возгласы были нескладными, резкими и напоминали неожиданные всполохи, хотя по природе своей оставались бесполезными и малоспасительными. Малоспасительной была для него сама жизнь, покуда вместо попыток подняться и начать движение он лишь сердито разевал большой морщинистый рот, выкрикивая обиды и замечания. Хотя сам себе в этой борьбе представлялся важным и солидным.

Вся шутка старости в том, что, как только ты поворачиваешься к ней лицом, пусть даже не с распростертыми объятиями, она укутывает тебя так уверенно и туго, будто спеленывает младенца. После выхода на пенсию и смерти жены Леониду Марковичу показалось, что пора движения вперед в его жизни прошла. Он будто остановился, и то неизбежное, что следовало за ним и оставалось на шаг позади, вдруг ухватилось за его поникшие, усталые плечи. Он не следил за питанием, бросил прогулки по набережной, не отвечал на звонки друзей, и их вкрадчивые, осторожные попытки проявить внимание и участие иссякли, сошли на нет. Жизнь Леонида Марковича не превратилась в бесконечное унылое и одинокое сидение на месте — в том самом кресле, в котором его жена, ставшая ныне воспоминанием, вязала безразмерные кардиганы, шали в цветочный узор и яркие детские варежки, соединенные меж собой метровой нитью — косичкой, оберегающей вязаную пару от разлуки. Варежки от разлуки спасти проще простого: незатейливая хитрость — и косичка, затянутая на петле-вешалке, их удержит, сбережет, покуда не наступит срок и календарь не шепнет радостное: «Быть весне…» Вот только великовозрастным супругам от судьбоносной разлуки не подсобит спастись ни один шерстяной клубок.

Леонид Маркович поддался горю, опустил руки, воспротивился жизни только потому, что не мог принять неизбежное. Старость обвилась вокруг его ноющих суставов, заключила его в свою колыбель, будто кукольного новорожденного. Теперь он не только ничего не хотел, но и не мог.

— Не догонишь, не догонишь!

Тарас усердно тряс колокольчиком, пока не выронил его. Надоедливый инструмент выскользнул из рук, отлетел в сторону шкафа, ударился о препятствие, в последний раз звякнул, будто разбившийся хрусталь, и замолк.

Леонид Маркович хотел было поблагодарить случайность за наступление тишины, мысленно выдохнув хрипящее: «Слава тебе господи», но не успел. Раздался заливистый пересвист дверного звонка.

— Час от часу не легче. И чего звонить-трезвонить до одури, ключи же имеются, — заворчал он, впихивая ноги в тапочки, не без усилия приподнимаясь и отправляясь открывать дверь.

— Деда, а это кто на фотографии? — Мигом обшарив пол вокруг кресла, под журнальным столиком и нижнюю полку серванта, на которой пылились статуэтки, Тарас отвлекся на черно-белую фотокарточку, уголком вставленную в заглушку стеклянной дверцы. — Это бабушка — я знаю. А кто этот дядька рядом с ней? Похож на тебя, только не такой старый…

— Поставь на место, — рыкнул Леонид Маркович, застыв вполоборота и проводив взглядом неосторожные и торопливые движения детских рук. — Не хватало еще разбить там чего-нибудь. Знаю я вас…

— Мама! Мама! — Тарас запрыгал на месте, позабыв обо всем на свете: и о фотографии, и о колокольчике, и о недочитанной сказке. Беспечность и бесстрашие перед обстоятельствами и преградами — самые прекрасные качества детства. Понять эту жизнь человек еще не пытается, впрочем, разочаровываться и затаивать на нее обиды тоже не успевает.

Тарас небрежно пихнул ладошкой тонкую стеклянную дверцу, заперев маленький хрустально-фарфоровый мирок, и побежал встречать мать. Стекло взвыло, завибрировало от удара и застыло на полутоне, повиснув в воздухе запятой из нижней ля-бемоль.

— Господи, опять в темноте сидите. Окна закупорили, духота какая, — вредные замечания невестки посыпались, как ожидаемые градины из тучного пепельно-синего облака, назревшего к дождю после долгого зноя.

— Здравствуй, Алла, — буркнул Леонид Маркович себе под ноги и, нахмурившись сильнее, побрел обратно. — Забыл к твоему приезду алые дорожки