Книжный дом на Амуре - Мария Аксенова

решил, что запереться от мира будет справедливо. Ее не стало, и жизнь будто постепенно угасала вокруг: как гаснут с рассветом уличные фонари; как жужжит и перегорает подъездная лампочка; как, наконец, погибают дрожащие огоньки на фитилях догоревших вечерних свечей, невольно проливая капли воска на кухонный стол через края переполнившихся подсвечников. Без нее погасло все. А остатки, даже тонко уловимые светлые лучики надежды, Леонид Маркович ежедневно гасил собственноручно, потому что глубоко в душе не мог допустить, что она больше не радуется жизни, ее голос и смех не звучат в квартире, а он несправедливо продолжает жить.

«Какой смысл продолжать путь, если больше некого держать за руку? Не за кого держаться и не кем быть одержимым?» — размышлял Леонид Маркович. Ежедневные заплывы в собственные горькие размышления убедили его в том, что он теперь совершенно никому не нужен: жена умерла; после выхода на пенсию бывшие коллеги даже не вспомнили о его дне рождения; сын постоянно был занят на работе и не находил ни дня, чтобы навестить отца, а беседы невестки сводились лишь к неприятным разговорам о продаже квартиры. Несправедливо не стало их с Зоей некогда теплого и уютного гнезда, оказавшегося нынче бессмысленным сплетением соломинок и веток, задетого ладонью судьбы, как если бы человек прикоснулся к птичьему дому, обрекая тем самым его пернатых жителей на гибель.

Смысла больше не было ни в чем, и он просто хотел, чтобы его оставили в покое, а сама старость наконец пересчитала отмеренную ему вереницу дней и выдала билеты в последний ряд, ближе к выходу.

Леонид Маркович снова поднялся. Кресло под ним удивленно скрипнуло, будто сверчок протянул ноту к ре-диез верхней октавы. Он подошел к окошку, чуть раздвинул коричневые занавески и выглянул из воображаемого укрытия. Двор, будто начищенная медная монета, отражал и рассеивал солнечный свет, отправляя его обратно в просеянную небесную синь. Жизнь закручивалась и спешила освежающими струйками ветерка между ветками и пыльными листьями дворового карагача; застревала под шуршащими шинами и выпрыгивала из резкого сигнала велосипедного звонка, когда оголтелые подростки врывались и проносились по тротуару, будто пираты на двухколесных кораблях; приостанавливалась и замирала на миг, поглаживая теплыми ладонями щечки спящих в колясках малышей и поправляя растрепавшиеся прядки волос их замученных бессонницей и тревогой матерей; бежала вслед за машинами; бросала лучистую улыбку на бредущую от магазина пожилую пару, которая, держась за руки, радовалась благородному уважению во взглядах окружающих и этому кроткому и хрупкому мигу, — жизнь звучала отовсюду! Ее звонкий оркестр струился, набирал мощь, акцентировал литаврами и звонкими трубами каждого прохожего, будто особенного героя посреди многослойной пьесы, оповещал, что финал неизвестен, а потому не наступит никогда…

И только для Леонида Марковича все давно было ясно и обычно. Взгляд его задержался на автобусной остановке. Он знал, что Алла и Тарас давно уехали, причем не на автобусе, а на собственном авто, но каждый раз задумчиво осматривал изрисованную граффити беседку и грязную, местами подпаленную лавку внутри нее. Как только подъехавший автобус проглотил очередную порцию пассажиров и умчался, с козырька беседки слетелись голодные пичуги и окружили мусорный бак. Мальчик лет пяти, напомнивший Леониду Марковичу внука, подскочил к птичьей стайке, азартно загребая ручонками пылинки, кружащиеся в воздухе. Он попытался поймать птиц, но неуклюже и смешно растянулся на земле. Женщина — вероятно, его мама, — всплеснув руками, поспешила поднять мальчонку и, отряхивая его колени, долго отчитывала сына за неряшливость и неуклюжесть.

Леонид Маркович вспомнил детство…

Они с матерью так же стояли на этой остановке, когда, нагостившись за чаем у бабушки, возвращались домой. Тогда он мечтал, чтобы автобус сбился с маршрута, застрял в липких суглинках придорожных обочин или сломался где-нибудь на середине пути и никогда не приезжал. Только зимой, когда варежки уже не спасали заледеневшие пальцы, а вьюга злилась так сильно, что с размаху залетала за воротник и выворачивала околевшую душу наизнанку, — только тогда он мысленно, совсем тихонечко просил автобус поторопиться. В остальное время маленький Леонид знал, что дома их с матерью ждет пьяный отец, и жизнь была схожа с полем боя. Выиграть и взять перемирие не получится; по правилам, установленным главой семейства, нужно просчитывать события наперед и обдумывать слова и шаги, чтобы ненароком не подпалить фитиль и не затронуть механизм, приводящий в действие опасную игру. Хорошо бы в такие минуты становиться мебелью, или пылью на верхних полках шкафов, куда никто никогда не заглядывает, или картиной, что висит в прихожей и давно не привлекает ничьих взглядов, разве что только тусклый желтый луч настенного светильника обреченно падает и цепляется за ее края. Хотя и мебели порой доставалось не меньше: от разбитого зеркала остались только криво вбитый гвоздь да пятно в форме вытянутого овала на выцветших обоях; тонкая шея настольной лампы была перемотана внушительным слоем изоленты, но такая починка вовсе не шла ей на пользу — ее бумажный абажур все равно клонился набок; сколотую ручку фарфоровой вазы повернули к стене, чтобы не привлекать внимания к трещине и полученному изъяну, но домочадцы все равно знали ее секрет; да и потихоньку исчезающие подаренные бабушкой хрустальные блюда и расписные тарелки опасливо выглядывали из серванта далеко не в ожидании праздника.

Чуть повзрослев, Леонид сбегал к бабушке. Убегал из дома в разгар пылающих родительских ссор; убегал после школы, не заглянув домой; убегал днем или посреди ночи. Тогда в дом бабушки, где его ждали уют, тишина и безопасность, он шел пешком, минуя автобусные остановки. Мерз, торопился, ниже опускал голову, стыдясь душивших его слез. Он опасался, что однажды бабушки не станет и приют добра, света и любви, созданный ею для внука, исчезнет.

Бабушки не стало так же внезапно, как и его детства. Единственный луч надежды и радости померк, но голос внутри упрямо твердил, что сдаваться неправильно. Он остался жить в ее квартире, пообещав себе, что решится однажды и избавит мать от ее единственной вредной привычки — зависимости в отношениях с тираном…

Дверной звонок напоминал дребезжание эмалированных крышек на опустевших кастрюлях, которые повариха везет на тележке по длинному коридору детского сада после раздачи каши по группам, — ничего более раздражающего в этой тихой квартире и придумать нельзя было.

— Кто там? — вырванный из воспоминаний, возмущенным тоном выкрикнул Леонид Маркович, нарочито неторопливо направляясь к двери. — Кто там? Кто?..

Он посмотрел в глазок, сощурив второй глаз так, что верхняя губа его, обнажив вставные зубы, уехала вслед за собравшимися тугими морщинками в уголках глаза. Опасливо открыв дверь, Леонид Маркович