Похождения Вечного Принца - Михаил Ефимович Литвак

застал Золушку плачущей над ним, когда пришел вечером домой. Она жаловалась, что он все время срыгивает и что совсем обезводится. О том, что он переедает, нам как-то в голову не приходило. Он был активный сосунок и почти все молоко высасывал.

Профессор-педиатр нас успокоила и не назначила никаких лекарств. Это был мужественный поступок с ее стороны. До этого мы со всех сторон получали советы о необходимости назначать сложное лечение. У меня в свое время такого мужества не хватило. Идея безлекарственного лечения меня занимала еще с институтской скамьи. Я уже писал, как будучи молодым врачом, я одному из своих первых пациентов дал больничный лист и не назначил никаких лекарств. Это был парень лет 20. У него была легкая простуда. Я ему объяснил, что организм его справится без лекарств. Только на работу ходить не следует. Он подал на меня жалобу. С тех пор я всегда тем, кто приходил ко мне с жалобами на здоровье, всегда что-нибудь назначал. И только лет через 20 я снова вернулся к этой идее. И сколько мне после этого влетало! Но об этом позже.

Итак, месяцев в 9 срыгивания, как и предсказывала профессор-педиатр, прекратились. Мы в это время были со старшим сыном на море. Дело в том, что старший сын часто болел ангинами, и мы решили подольше продержать его на море. И я уехал туда дней на 30. Вначале мы жили «дикарями» в Дагомысе 10 дней, а потом у нас была путевка на Турбазу на 20 дней. Тогда еще к нам приехала племянница Золушки. Я их много возил по окрестностям: Хоста, Адлер, Лазаревская. Однажды мы попали под ливень. Еле добрались до базы с большими приключениями. Я просто боялся, что сын заболеет, но все обошлось. Потом я обратил внимание, что умеренный стресс скорее предупреждает болезнь, чем вызывает ее. Запомнилась мне также экскурсия в Хостинский заповедник по дальнему маршруту. Младшему сыну я это уже показать не мог этот маршрут вскоре был закрыт.

Постепенное вползание в депрессию

Отношения на работе становились все хуже и хуже. Профессор меня явно выживал. Я превратился в козла отпущения. Придирки были на ровном месте, а если уж были и промахи, то тут я не знал пощады. О некоторых из них я расскажу.

К нам поступила в клинику пациентка с психическими расстройствами, которой я самостоятельно поставил диагноз опухоли головного мозга, и мы ее должны были перевести в клинику нейрохирургии. Он попросил задержать перевод, чтобы ее осмотреть. С диагнозом согласился, но был возмущен тем, что не был проведен психологический эксперимент на наличие речевых расстройств. Причем спросил об этом с некоторым недоумением. В тоне его звучало, что я совершил большое преступление, по крайней мере, сделал несусветную глупость, что любой дурак это сделал бы. И вообще в общении с ним я чувствовал себя идиотом. Перевод задержали на несколько часов. Я провел этот эксперимент. Никаких речевых расстройств у нее не было.

Постепенно я начинал понимать, что его требование проводить тщательное обследование, в том числе и ненужное, связано с неумением мыслить логически. У больной локализация опухоли уже была определена – лобные доли. При такой локализации речевых расстройств, и не бывает и незачем проводить ненужное обследование. Тем более, что диагноз уже поставлен и что делать с больной уже определено. Полноценное мышление должно быть экономичным, т. е. к выводам нужно приходить при помощи наименьшего количества суждений. Медленно и постепенно у меня наступало разочарование и в его интеллектуальных качествах. По-видимому, всех успехов он достиг тяжелым трудом и мозгами своего научного руководителя. Потом, когда я освоился в психиатрии, я понял, что ни одной своей идеи в психиатрии он не высказал. Его Учитель действительно был гений, Его идеи он как-то прямолинейно и усвоил. Но идеи его Учителя и моего научного дедушки были же высказаны лет 40–50 назад!

Второй эпизод. В январе 1974 года Золушка, ночью поднимаясь к плачущему второму сыну упала и вывихнула руку. Вывих вправили, но она ничего не могла делать. Я вынужден был брать отпуск за свой счет. Обычно в таких случаях сотруднику ставят его присутствие на работе или дают оплачиваемый временный отпуск в счет очередного отпуска, тем более что отпуск у нас большой. В данном случае он заставил меня взять отпуск за свой счет, т. е. фактически лишил меня средств к существованию. Декретный послеродовой отпуск у жены уже кончился, я же зарплату перестал получать. Хорошо, что все это продлилось дней, да и мама мне помогала материально. Было унизительно это, но что делать. Все мои сверстники лет до 40 пользовались помощью родителей. Я хоть квартиру свою сам заработал, точнее, выслужил. В общем, пребывание мое в клинике становилось опасным.

Весной 1974 года у старшего сына случился острый аппендицит. Как раз дежурила одна из клиник нашего института, где его и прооперировали. Вы думаете, мне создали какие-то о особые условия? Нет! После операции поместили в мрачную шестиместную палату на испорченную койку с не вполне чистым матрацем. Других больных из этой палаты переводили, а нас нет. Лишь на третий день, когда я не выдержал и пошел жаловаться, условия нашего размещения были несколько улучшены. При этом ответственная за размещение больных возмущалась действиями врачей. Хирург, который его оперировал, к нему так и не подошел, хотя мы точно были знакомы. Теперь я понимаю, что меня подвела я коммунистическая идеология. Надо было платить или давать подарки. (Здесь же действовали проекционные механизмы. Раз он со своих больных не берет, то и все врачи такие. Когда я это растолковывал Вечному Принцу, он сказал мне, что он же еще и был консультантом этой клиники. Я ему так и не смог растолковать, что лечащему врачу до фонаря заботы клиники. Не знал он еще законов социальной психологии, в соответствии с которыми каждый идет в группу для решения своих проблем, и только руководству интересно, чтобы честь учреждения была незапятнанной. Это дело руководителя. Вот он и среагировал. – М.Л.)

Сын мой никак не хотел после операции подниматься и ходить. Лечащий врач назвал его истеричным ребенком. Мне, психиатру, уже, по-моему, первой категории, не удалось им разъяснить, что ребенка трудно обычно удержать в постели, когда это нужно, и что если он не хочет подниматься, то причина в чем-то другом. Если бы он был истеричным, а с послеоперационной раной было все благополучно, его было бы трудно удержать в постели.

За эти пять дней