О психологии бессознательного - Карл Густав Юнг

телесная болезнь может пагубно повлиять на психику, ибо психика и тело есть не отдельные сущности, но одна и та же жизнь. Посему телесная болезнь, которая не сопровождается психическими осложнениями, даже если она и не обусловлена психическими причинами, наблюдается редко.

195

Было бы, однако, некорректно говорить только об отрицательной стороне бессознательного. В подавляющем большинстве случаев бессознательное приобретает отрицательный или опасный аспект только потому, что мы не солидарны с ним и, следовательно, находимся в оппозиции к нему. Отрицательная установка по отношению к бессознательному или его отщепление оказывает пагубное воздействие в той мере, в какой динамика бессознательного идентична инстинктивной энергии[83]. Отсутствие связи с бессознательным синонимично утрате инстинкта и исторических корней.

196

Если нам удается успешно развить функцию, которую я назвал трансцендентной, дисгармония исчезает и мы можем насладиться положительной стороной бессознательного. В этом случае бессознательное оказывает нам всю ту поддержку и помощь, которую благодатная природа может излить на человека. Бессознательное содержит возможности, которые закрыты для сознательного разума, ибо в его распоряжении находятся все сублиминальные психические содержания, все забытое и упущенное из виду, а также мудрость и опыт бесчисленных веков, запечатленные в его архетипических структурах.

197

Бессознательное никогда не спит и комбинирует материал так, чтобы он служил нашему светлому будущему. Как и сознательный разум, оно продуцирует сублиминальные комбинации прогностического характера, только они значительно превосходят сознательные варианты как по точности, так и по охвату. По этим причинам бессознательное может служить уникальным проводником, если, конечно, человек способен устоять перед соблазном неверно истолковать его советы.

198

На практике лечение корректируется с учетом полученных терапевтических результатов. Результат может проявиться практически на любой стадии лечения, независимо от тяжести или продолжительности болезни. И наоборот, лечение тяжелого случая может продолжаться очень долго, без перехода (или без необходимости перехода) на более высокие ступени развития. Довольно много и тех, кто даже после того, как терапевтический результат достигнут, проходят дальнейшие этапы трансформации ради своего собственного блага. Таким образом, нельзя утверждать, что только в тяжелых случаях человек способен пройти весь процесс от начала и до конца. Как бы там ни было, лишь те люди достигают более высокой степени сознательности, которым суждено это изначально, т. е. те, кто обладает способностью и стремлением к более высокой дифференциации. В этом отношении люди сильно отличаются друг от друга, как отличаются животные, среди которых есть виды консервативные и прогрессивные. Природа аристократична, но не в том смысле, что она наделила возможностью дифференциации лишь те виды, которые занимают более высокое положение. То же относится и к возможности психического развития: она закреплена не только за особо одаренными индивидами. Другими словами, для масштабного психологического развития не требуется ни выдающегося интеллекта, ни каких-либо других талантов, ибо в этом развитии моральные качества могут компенсировать интеллектуальный дефицит. Ни в коем случае не следует думать, будто лечение состоит в том, чтобы вбивать людям в голову общие формулы и сложные доктрины. Каждый может овладеть тем, в чем он нуждается, по-своему и на доступном ему языке. То, что я изложил здесь, – интеллектуальная формулировка и не совсем то, что обсуждается в ходе практической работы. Небольшие фрагменты клинического материала, вплетенные мной в настоящий очерк, дают приблизительное представление о том, что происходит на практике.

199

Если после всего, что было описано в предыдущих главах, читатель по-прежнему не сможет составить себе ясное представление о теории и практике современной медицинской психологии, я не удивлюсь. Скорее, я отнес бы это на счет несовершенства моего дара изложения, ибо я едва ли могу надеяться, что мне удалось четко обрисовать ту обширную совокупность мыслей и переживаний, которая составляет предмет медицинской психологии. На бумаге интерпретация сновидения, возможно, выглядит произвольной, путанной и сомнительной, но в реальности это может быть маленькой драмой непревзойденного реализма. Пережить сновидение и его толкование – не то же самое, что прочесть его изложение на бумаге. Все, что касается этой психологии, есть, в самом глубоком смысле, переживание; вся теория – даже тогда, когда она принимает самую абстрактную форму, – есть непосредственный результат чего-то пережитого. Если я обвиняю фрейдовскую сексуальную теорию в односторонности, это не означает, что она зиждется на беспочвенной спекуляции; она тоже представляет собой верное отражение фактов, которые мы регулярно наблюдаем в ходе работы с пациентами. И если выводы, сделанные из них, вырастают в одностороннюю теорию, это лишь свидетельство того, какой силой убеждения – как объективно, так и субъективно – обладают эти факты. Едва ли можно требовать от отдельного исследователя, чтобы он возвысился над своими собственными глубочайшими впечатлениями и их абстрактной формулировкой: приобретение таких впечатлений, равно как и концептуальное овладение ими, само по себе требует целой жизни. Что касается меня, то у меня было большое преимущество перед Фрейдом и Адлером: я вырос не в узких рамках психологии неврозов; скорее, я подошел к ним со стороны психиатрии, хорошо подготовленный к современной психологии благодаря Ницше, и, наряду с концепцией Фрейда, имел возможность наблюдать развитие взглядов Адлера. Тем самым я оказался, так сказать, в эпицентре конфликта с самого начала и был вынужден рассматривать не только чужие, но и собственные мнения как относительные или, скорее, как проявления определенного психологического типа. Подобно тому как упомянутый случай Брейера стал решающим для Фрейда, так и в основе моих взглядов лежит один случай, имевший для меня определяющее значение. Ближе к концу моей клинической подготовки я довольно длительное время наблюдал случай сомнамбулизма у одной молодой женщины. Этот случай стал темой моей докторской диссертации[84]. Тому, кто знаком с моими научными работами, возможно, будет небезынтересно сравнить это исследование 40-летней давности с моими более поздними идеями.

200

Работа в этой области – работа новаторская. Я часто совершал ошибки и не раз вынужден был забывать то, чему научился. Однако я знаю, что как из тьмы возникает свет, так и истина рождается из заблуждения. Слова Гульельмо Ферреро о «misérable vanité du savant»[85] служили мне предостережением; я никогда не боялся своих ошибок и всерьез не сожалел о них. Для меня научно-исследовательская работа никогда не была дойной коровой или средством завоевания авторитета; она была тяжким трудом и борьбой, навязанными мне ежедневной психологической работой с больными. Посему не все, о чем я говорю, идет из головы – кое-что идет и от сердца. Я молю благосклонного читателя не упускать этот факт из виду, если, следуя моим интеллектуальным размышлениям, он вдруг натолкнется на лакуны, заполненные недостаточно. Гармоничного изложения можно ожидать лишь тогда, когда автор пишет