Деньги, которые живут в моем кармане. Корейская методика мышления для достижения безумного богатства - Келли Чой

глубоким сном. Ранние подъемы, целый день на фабрике, вечерние курсы – я ложилась лишь к полуночи. Падала без сил и вечно не высыпалась. Но тогда, впервые с момента приезда, я спала по-человечески. И больше не слышала ни скрежета зубов, ни храпа. Одеяло, купленное сестрой и братом, стало моим надежным щитом.

Первое время выдалось очень трудным. Но в отличие от других девушек, у меня рядом были сестра и брат – так что я быстро освоилась на фабрике. Мне еще повезло. Зарплата составляла всего 60–70 тысяч вон, но «Хансон Индастриз» я выбрала не ради денег. Компания давала таким, как я, – бедным, но жаждущим учиться девчонкам, – возможность ходить в вечернюю школу. Я считала это самым главным.

Работа давалась нелегко, но и не была невыносимой. Мы начинали в 8 утра и заканчивали к 5 вечера. Чтобы успеть к началу смены, нужно вставать минимум за час. И утренняя, и вечерняя толкотня у умывальников напоминала поле боя: у нескольких кранов собирались две-три сотни человек. Конечно, можно было проснуться пораньше – умыться не спеша, спокойно позавтракать. Но все мы хронически не высыпались, поэтому оттягивали подъем до последнего, а потом неслись к умывальникам вприпрыжку, лишь бы не опоздать. Поэтому каждый день умывальная превращалась в сумасшедший дом.

Занятия в школе начинались в 6 вечера. Казалось, что целый час в запасе – смена-то заканчивалась в пять. Но дорога до школы занимала минут 30, а после работы с тканью волосы и одежда покрывались слоем пыли. На то, чтобы отряхнуться, умыться, собрать сумку и хоть что-то перехватить на ужин, оставалось не больше 20 минут. И как только стрелка касалась заветной пятерки, толпа девчонок с визгом неслась к умывальникам, столовой и общежитию. В той суматохе даже было что-то радостное, хотя сейчас это кажется печальным.

Шла поздняя зима второго года моей работы. В 17:30, как всегда, у фабрики выстроились автобусы, чтобы отвезти нас в школу. В тот день я почему-то села раньше обычного. Протирала рукавом запотевшее стекло и разглядывала бегущих подруг. Среди них была моя лучшая подруга Енсук (имя изменено). В руке она сжимала рисовые пирожные «пэксольги» и молоко.

Енсук обожала эти белоснежные пирожные, похожие на свежевыпавший снег. Видимо, в тот день смена затянулась или очередь к умывальникам оказалась слишком длинной – похоже, подруга так и не успела поужинать. Но Енсук любила ходить на занятия больше, чем поесть. Все мы, собравшиеся в том автобусе, – и отличники, и те, кто учился не очень, – искренне любили школу. Запыхавшаяся Енсук вскочила на ступеньки, перекинулась со мной взглядом и быстро прошла к задним сиденьям.

В тот день юной фабричной работнице Енсук не суждено было попасть на занятия. Когда автобус прибыл к школе, она была уже мертва. Причина – кусочек рисового пирожного, который застрял в дыхательных путях. Сейчас любой человек знает: если кто-то подавился, нужно обхватить его сзади и резко надавить на диафрагму, чтобы вытолкнуть застрявшее. Но тогда никто не знал таких элементарных правил. Сначала с задних сидений донесся шепот, потом – рыдания друзей. Не получив даже первой медицинской помощи, моя подруга Енсук за несколько минут превратилась в остывающее тело.

Для меня и еще нескольких девушек Енсук была как родная. Мы покинули дом с одной лишь жаждой – выжить, и стали друг для друга больше чем подругами. Хотя всем приходилось нелегко, семья Енсук особенно бедствовала. Но девушка никогда не выказывала и тени уныния. Она и училась усерднее всех. И вот – пирожное «пэксольги», которое она, голодная, торопливо съела в автобусе, лишило ее жизни. Сколько всего она еще хотела сделать! Как же сильно она мечтала жить! Каково было ей осознавать, что она умирает? В тот день школа утонула в слезах. Даже учителя не могли произнести «достаньте учебники» – они просто плакали.

Наш классный руководитель – ровесник наших отцов. Наверное, у него тоже были дети – потому он с болью смотрел на нас, прибегавших в школу после целого дня работы. Ни разу не ругал, когда мы засыпали на уроках. Даже будил с осторожностью. Шептал: «Иди умойся и возвращайся», – будто боялся задеть нас в этом ранимом возрасте. В день, когда мы потеряли Енсук, он не скрывал слез. И наши сердца сжимались еще сильнее, и рыдания заканчивались.

После смерти подруги я не могла прийти в себя. А фабрика жила так, будто ничего не случилось. Конвейер не останавливался – если я выпадала, то другие получали больше нагрузки. Приходилось держаться. Механический ритм работы постепенно отодвигал трагедию с Енсук куда-то на край сознания. У нас, фабричных девчонок, не было права на горе. И от этого становилось еще больнее.

Но стоило часам пробить пять – и мне чудилось, будто Енсук снова рядом. В автобусе по дороге в школу, за партой – слезы текли без остановки. «Не для этого я родилась, – шептало сердце. – Не для такой жизни и не для такой смерти». И вдруг вспомнила наш последний обед с Енсук.

Даже в обеденный перерыв мы мчались в столовую сломя голову – только так можно было успеть взять любимые блюда и занять хорошее место. В тот раз мы с Енсук, крепко взявшись за руки, втиснулись на раздачу. Задыхаясь, протягивали вогнутые стальные подносы – и тетушки ставили на них рис, суп и закуски.

– Смотри, рыбные палочки! – радостно толкнула меня Енсук в спину. – Тетя, можно нам побольше?

Всего-то и счастья: чуть больше любимой еды, а мы будто крылья обрели. С гордостью несли подносы, доверху наполненные горячими палочками, и уселись за стол у самого входа. Место у двери – тоже удача: быстрее поешь, да и минутку подремать успеешь. Хороший выдался день! Мы умели радоваться простой еде и лишним пяти минутам отдыха – ведь не знали ни другой еды, ни другой жизни. И уж тем более не догадывались, что для нас это в последний раз.

После смерти Енсук я не могла нормально спать. В очередную бессонную ночь, когда я ворочалась в постели до рассвета, раздался колокольный звон из часовни рядом с общежитием. Будто зачарованная, я встала и пошла туда. Незнакомая песня – я невнятно повторяла слова, не понимая смысла, – и вдруг слезы хлынули потоком. Они лились до конца утренней службы. «Зачем ты испытываешь нас, Господи? – кричало внутри. – Зачем обрекаешь этих девочек на муки?» Но когда силы иссякли, наступило странное умиротворение. И в этой тишине прозвучал голос: «Уходи отсюда!» Решение созрело мгновенно – я покину фабрику, немедленно.

Будущее казалось