Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд

Позднейшая отцовская забота не могла изменить этого навязчивого стремления, обусловленного впечатлениями первых детских лет; будучи вытесненным в бессознательное, оно не подлежало исправлению поздним опытом.

Во времена Возрождения, как и много позже, каждый художник нуждался в высокопоставленном господине и покровителе, в патроне, который выдавал заказы и в руках которого находилась его судьба. Леонардо нашел своего патрона в честолюбивом любителе роскоши и тонком политике, но человеке непостоянном и легкомысленном – в Лодовико Сфорца по прозванию Иль Моро. При его дворе в Милане Леонардо прожил лучшие годы своей жизни и добился расцвета творческих сил, доказательством чему служат «Тайная вечеря» и конная статуя Франческо Сфорца. Он покинул Милан раньше, чем разразилась катастрофа и Лодовико Моро свергли, отправив в заточение во французской тюрьме, где правитель и умер. Когда известие о печальной участи покровителя дошло до Леонардо, тот записал в своем дневнике: «II duca perse lo stato e la roba e liberta e nessuna sua opera si fini per lui» («Герцог потерял свои владения, свое имущество, свою свободу, и ни одно дело, им предпринятое, не было доведено до конца»)[142]. Поразительно и, конечно, показательно, что Леонардо упрекает своего патрона ровно в том, в чем его самого будут винить потомки, как если бы он хотел сделать ответственным кого-то из отцов, из предков, за свои неоконченные произведения. К слову, его упреки к герцогу не были безосновательными.

Но если подражание отцу повредило ему как художнику, то восстание против отцовской воли оказалось инфантильным условием великих достижений в области исследований. По прекрасному сравнению Мережковского, он походил на человека, проснувшегося слишком рано, когда еще темно и когда все остальные спят. Он отважился высказать смелое положение, в котором заключена суть свободных исследований: «Chi disputa allegando l'autorita, non adopra l'ingegno ma più tosto la memoria» («Кто в борьбе мнений взывает к авторитету, тот погружается в память вместо того, чтобы применять разум»[143]). По этому принципу он сделался первым новым естествоиспытателем, первым со времен греков подступил к тайнам природы, полагаясь на наблюдение и на собственное суждение. Обилие открытий и предвидений стало наградой за его мужество. Но в поучениях пренебрегать авторитетом и отбрасывать подражание старшим, в постоянном указании на изучение природы как на источник всякой истины он всего-навсего повторял – в высшей сублимации, доступной для человека, – то убеждение, которое когда-то сложилось у мальчика, удивленно взиравшего на мир. Если перевести научную абстракцию обратно на конкретное личное переживание, то старшие и авторитет будут соответствовать отцу, а природа – нежной, доброй, вскормившей его матери. Большинству людей, в древности и поныне, присуща потребность следовать какому-либо авторитету, и мир будто бы шатается, когда этому авторитету что-нибудь угрожает, а Леонардо вполне мог обходиться без этой опоры; но этому умению он не смог бы научиться, если бы в ранние годы жизни не привык обходиться без отца. Смелость и независимость его позднейших научных исследований предполагали наличие инфантильной сексуальности, избавленной от отцовского влияния, а дальнейшему развитию помог отказ от этой сексуальности.

Всякий, кто, подобно Леонардо, избежал в раннем детстве отцовской суровости и в пылу исследований отверг авторитеты, тот ни в коем случае, сколько бы мы ни уповали на обратное, не сумел бы остаться верующим и сохранить приверженность догматической религии. Психоанализ научил нас видеть интимную связь между отцовским комплексом и верой в Бога; показал, что личный бог с точки зрения психологии есть не что иное, как идеализированный отец, и мы наблюдаем ежедневно, как молодые люди теряют религиозную веру, едва рушится для них авторитет отца. Иначе говоря, в родительском комплексе таится религиозная потребность; всемогущий праведный Бог и благодетельная природа видятся нам величественными сублимациями отца и матери, точнее обновлением и восстановлением ранних детских мыслей об обоих. Биологически религиозность объясняется долгой беспомощностью человеческого детеныша и нуждой в покровительстве. Когда впоследствии детеныш осознает свою истинную беспомощность и бессилие против могущественных факторов жизни, он реагирует на них, как в детстве, и старается преодолеть свою ничтожность, настойчиво возрождая силы, опекавшие его в детские годы. Защита от невротических заболеваний, которую религия сулит верующим, легко объяснима: она устраняет родительский комплекс, на который опирается чувство вины у отдельного индивидуума и у всего рода людского, а вот неверующему приходится решать эту задачу самостоятельно.

Кажется, пример Леонардо ничуть не опровергает такое воззрение на религиозные верования. Обвинения в неверии или (что в ту пору значило то же самое) в отпадении от христианской веры звучали уже при его жизни и присутствовали в первой биографии за авторством Вазари. Во втором издании «Жизнеописаний» (1568) Вазари опустил эти замечания. Нам вполне понятно, что Леонардо, осведомленный о чрезвычайной чувствительности своей эпохи к религиозным вопросам, воздерживался в записках от прямого выражения своего отношения к христианству. Как исследователь, он нисколько не поддавался внушениям Священного Писания о сотворении мира, оспаривал среди прочего факт Всемирного потопа и мерил историю тысячелетиями не менее уверенно, чем современные геологи.

В ряду его «пророчеств» довольно таких, которые должны бы оскорблять чувствительного христианина. Вот, например, замечание о поклонении святым образам: «Говорить будут с людьми, кои ничему не внемлют, у кого глаза открыты, но ничего не видят; будут обращаться к ним и не получат ответа; будут молить о милости того, кто имеет уши, но не слышит; будут возжигать свечи тому, кто слеп».

Или о скорби в Страстную пятницу: «По всей Европе многочисленные народы оплакивают смерть одного человека, умершего на Востоке»[144].

Об искусстве Леонардо принято говорить, что он своими фигурами святых истребил последний остаток церковного догматизма, приблизил их к человечности, желая воплотить великие и прекрасные человеческие чувства. Мутер восхваляет его за победу над господствовавшим в те времена упадком и за возвращение человечеству права на страсти и на радости жизни. В записках Леонардо углубляется в разрешение важнейших загадок природы, но в них присутствует восхищение перед Творцом как последней причиной всех чудесных тайн; правда, ничто не указывает на желание установить личную связь с могущественным божеством. Афоризмы, в которые он вложил глубокую мудрость последних лет жизни, дышат смирением человека, вынужденного подчиняться необходимым законам природы: он не ждет никакого облегчения от благости или милости Бога. Едва ли можно сомневаться в том, что Леонардо победил догматическую и личную религию, – своими исследованиями он сильно отдалился от миросозерцания истового христианина.

Согласно ранее высказанным соображениям о развитии души ребенка мы можем предположить, что первое исследование Леонардо в детстве имело предметом сексуальность. Он сам свидетельствует о том достаточно ясно, увязывая