За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

Их колеса и шестеренки, может быть, и сделаны из плоти и крови, а не из железа и глины, но живые животные тоже запрограммированы на бездумное повторение ряда действий с самого рождения и до смерти. Декарт считал, что только люди способны освободиться от повторения и рутины, что только у них есть разум, способный думать, выражать и делать что-то поистине оригинальное и новое.

Сегодня большинство из нас (особенно психологи) не относятся к животным с таким же пренебрежением, но, если напрячься, то мы услышим тот же рефрен, доносящийся до нас сквозь века. Люди — не попугаи и не автоматы, которые циклически повторяют паттерны, загруженные в наш ум внешней силой. Мы оригинальны.

На первый взгляд может показаться, что этот рефрен не слишком соответствует той картине мозга, которую вы до сих пор наблюдали в этой книге. Я нарисовал схематический рисунок, на котором и ваш мозг, и мой — ученые, которые перебирают массивы данных, усваивают информацию из окружающего мира, распознают закономерности и подсчитывают вероятности, чтобы создать теории, руководящие восприятием, действиями и мыслями. Если смотреть с этой точки зрения, наш разум окажется таким же рабом повторений и рутины — поскольку наши модели мира полностью основаны на предсказуемых паттернах, усвоенных ранее.

Конечно, работа ученого заключается не только в переборе данных. Он берет знакомые данные, но использует их новаторским способом, чтобы что-то создать: новую модель устройства мира, новый «момент эврики».

Бездумное повторение и вдохновленные инновации — вроде бы полные противоположности. Но в этой главе я попытаюсь убедить вас, что это не так. Присмотревшись к процессам, разворачивающимся в нашем мозге, мы увидим, что усвоение и копирование окружающего мира помогает создать по-настоящему оригинальные модели и идеи. Эти силы вовсе не противоположны: наш мозг занимается плагиатом и перемешиванием, чтобы создать нечто новое.

Ноам Хомский и Ним Чимпский

Лучшая площадка для наблюдения за подобными дебатами — лингвистика. Из всех достижений нашего разума именно язык считается жемчужиной в короне человеческой оригинальности. Как выразился разносторонний эрудит Вильгельм фон Гумбольдт, язык — это «бесконечное использование конечных средств»[166]. С помощью фиксированных словарей и жестких грамматических правил мы можем придумать предложение, которое еще никто и никогда раньше не произносил. Или, как более презрительно выражался Декарт, «даже самые тупые люди» умеют «расположить слова различным образом, чтобы ответить на сказанное в их присутствии»[167].

Почти безграничная генеративность языка заставляет многих думать, что наши умы обладают некой врожденной лингвистической искрой, объясняющей это явление. В конце концов, как мы можем сказать что-то новое, если мы лишь копируем слова, фразы, структуры и паттерны, услышанные в чужой речи?

Декарт считал, будто наш талант к языку говорит о том, что люди наделены врожденной языковой сущностью, которая отсутствует у всех других животных. И эта декартовская идея отбросила длинную тень — именно ею в течение нескольких веков руководствовались лингвисты.

Самый влиятельный из всех самопровозглашенных декартовых лингвистов — Ноам Хомский[168]. Хомский — которому сейчас уже хорошо за девяносто — в последнее время прославился благодаря тому, что отвечает абсолютно на все полученные электронные письма (иногда буквально за несколько минут). Но его главным наследием в психологии языка стал аргумент «бедности стимула»[169].

Суть аргументации Хомского в том, что мы не можем выучить язык, просто копируя и повторяя слова, звучащие вокруг, поскольку поток входящей информации слишком скуден. Мы говорим с детьми на обедненном языке, используя ограниченный набор слов и фраз и не всегда исправляя их ошибки. Но дети каким-то образом вполне компетентно осваивают речь.

Для таких мыслителей, как Хомский, бедность стимулов, попадающих в мозг снаружи, означает, что внутри нас должна находиться некая искра, которая делает возможным освоение языков: врожденный механизм, содержащийся во всех человеческих умах и программирующий генеративные правила языка. Хомский называл это уникальное человеческое свойство «универсальной грамматикой», а его верный последователь Стивен Пинкер — «языковым инстинктом»[170].

Эта современная инкарнация Декартовых представлений о врожденной языковой сущности породила десятки лет работы в области психолингвистики — в попытках узнать, можно ли создать язык только с помощью обучения и предсказания, или для него необходимы уникальные врожденные способности, которые есть только у людей.

Среди самых странных работ можно назвать попытки учить животных говорить. Например, в 1970-х команда ученых из одного из пригородов Нью-Йорка всерьез пыталась обучить речи шимпанзе[171].

Сама постановка вопроса выглядит очень странной, но научные мотивы были вполне серьезными. Если картезианцы вроде Хомского правы насчет языка — и существования некоего уникального лингвистического потенциала, запрограммированного в человеческом геноме, — никакое обучение и никакой опыт не помогут научить существо другого биологического вида языку, похожему на человеческий. Но если все семена языка на самом деле скрыты в коктейле из опыта общения с другими людьми, то контакт с человеческими паттернами языка вполне может дать другому животному возможность освоить человеческую речь.

Обезьяну, игравшую центральную роль в эксперименте, назвали Ним Чимпский — в честь ученого, чьи идеи проверялись. Однако, хотя ученые и хотели узнать, сможет ли Ним научиться языку, они изначально понимали, что говорить он не сможет никогда. Шимпанзе — наши ближайшие родственники среди приматов, но голосовой аппарат человекообразных обезьян не может издавать звуки, из которых состоит наша естественная речь. И чтобы дать Ниму хоть какой-то шанс, ученые попытались научить его языку жестов.

В течение всего проекта ученые делали все возможное, чтобы обращаться с Нимом как с человеком[172]. Когда он был маленьким, ему надевали подгузники, детскую одежду, одна из наставниц даже кормила его грудью. А когда он повзрослел, его стали одевать в человеческую одежду, он проводил время с людьми. Когда ученые решили, что он достаточно повзрослел, то не стеснялись давать ему пива и даже покурить.

За это время Ним действительно научился некоторым жестам, которыми с ним общались наставники. Он даже объединял их так, что казалось, будто он на самом деле пытается что-то сообщить. Среди фраз, записанных учеными, значились: «Банан я есть банан», «Обнять я Ним», «Щекотать я Ним играть». Эти фразы могут показаться впечатляющими для скромного маленького шимпанзе. Но еще они говорят о том, что если Ним чему-то у наставников и научился, то точно не правилам грамматики, синтаксиса и структурирования приложений.

Например, самая длинная записанная фраза Нима звучала так: «Дать апельсин я дать есть апельсин я есть апельсин дать я есть апельсин дать я ты». Мы можем легко понять, что Ним имел в виду, но даже маленький ребенок способен строить более сложные и осмысленные