За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

Дональд Кэмпбелл разработал не только идею эволюционной эпистемологии, но и так называемую чешуйчатую модель науки обо всем[186]. Он использовал термин «omniscience» не в том смысле, в котором говорят о «всезнающем боге». Кэмпбелл разделил слово на «omni» и «science», получив «науку обо всем» — о том, как ничтожный человеческий разум может хотя бы приблизиться к тому, чтобы знать все, что можно узнать с помощью всех возможных методов.

Кэмпбелл, писавший в 1960-е, диагностировал организационную болезнь, которой страдали (и до сих пор страдают) университеты. Заведения разделяются на факультеты и департаменты, в которых работают специалисты, и последние превращают молодых людей в таких же узких специалистов. Да, эти дисциплины вырабатывают знания — только раз за разом одни и те же. Ученые и исследователи, работающие в рамках этой модели, разбредаются по своим «бункерам» и патрулируют границы своих маленьких территорий, не в силах даже поговорить с соседями в другом конце коридора.

Кэмпбеллу казалось, что такое дублирование усилий — ужасное расточительство. Профессора не должны создавать точные копии себя, которые знают то же, что и они, и думают так же. Этот участок интеллектуальной «земли» уже засеян, ниша занята.

Он считал, что оптимальный метод размещения наших разумов похож на рыбью чешую. Сразу две чешуйки в одном месте бессмысленны, но если между ними оставить промежутки, плоть под ними станет уязвимой. Точно такой же должна быть и оптимальная расстановка умов — каждый из нас находит свой участок в интеллектуальном ландшафте, свою чешуйку. Нам всем нужно формировать собственные уникальные сочетания знаний, навыков и опыта, которые, тем не менее, должны в достаточной степени пересекаться с соседями, чтобы мы могли их понимать, не оставляя зазоров в броне.

Кэмпбелл писал об учебных заведениях и о том, как преподавательский состав разбегается по «бункерам», но мне кажется, что похожая проблема имеется и во многих других областях. Нас окружают интеллектуальные, артистические, профессиональные и политические культуры, которые воспроизводят себя по своему образу и подобию — и даже существуют специальные структуры, следящие за тем, чтобы люди знали, думали и делали примерно одно и то же.

Давайте снова вспомним о процессе передачи и воспроизведения. Если все наши умы будут порождены одной монокультурой, наши искаженные репродукции, скорее всего, станут возвращаться к знакомым формам и мотивам — примерно так же, как иероглиф Бартлетта трансформировался в кошку. Если у всех наших умов окажутся одинаковые фильтры, то постоянное копирование будет возвращать нас на известную территорию, а не создавать что-то новое. А вот если фильтры в наших умах разные, то верно обратное. Когда модели наших разумов настроены по-разному, воспроизведение одной и той же мысли в головах поможет идеям мутировать в разных направлениях.

Мы часто видим, как подобное происходит в науке: копирование чего-то старого в новом месте создает нечто поистине оригинальное. В XVII веке голландский ученый Христиан Гюйгенс сумел понять, почему двое часов, висящих на одной стене, рано или поздно синхронизируются[187]; ученые XXI века применили те же математические идеи[188], чтобы узнать, как музыканты в оркестрах попадают в общий ритм и как синхронизируются хлопки аплодирующих зрителей[189]. В начале XX века биологи разрабатывали модели, объясняющие популяционную динамику хищников и дичи: если волки съедают слишком много кроликов, то начинают голодать и умирать, благодаря чему кролики плодятся, появляется больше пищи для волков, волки размножаются и съедают больше кроликов, и т. д. Но в следующих десятилетиях модели, первоначально использованные для описания хищников и жертв, были скопированы другими учеными, чтобы объяснить, например, динамику отношений покупателей и продавцов на экономических рынках или рост чужеродных инфекций, которые «охотятся» на здоровые клетки в организмах носителей[190].

Такое же творческое копирование мы видим и в ненаучной культуре. Вполне возможно, например, что характерный стиль кубистских портретов, который мы ассоциируем, в частности, с Пикассо, — «импортированный» в европейскую живопись абстрактный стиль резных африканских масок[191].

Суть идей Кэмпбелла состоит в следующем: если мы хотим, чтобы человеческие сообщества выдвигали оригинальные идеи, наши умы должны быть слегка странными. Глубокие экспертные знания, безусловно, тоже важны, но еще каждому из нас стоит превратиться в уникальную «чешуйку», которая знакома с периферийными и пересекающимися идеями на нашей интеллектуальной орбите. Если мы превратим наши умы в правильно расположенную рыбью чешую, будем знать невероятные сочетания фактов, практик, концепций, инструментов и методики, то процесс воспроизводства в наших умах при столкновении с чем-то новым поможет нам вносить еще более творческие искажения. Наши мутировавшие идеи станут еще более странными. Подобно ученому, работающему на стыке нескольких дисциплин и способному объединять теории новыми, необычными способами, мы можем, культивируя в мозге необычное сочетание знаний, создавать по-настоящему новые идеи.

К чему мы в результате пришли? Оригинальность — это, бесспорно, великая ценность. Мыслители вплоть до сегодняшнего дня смотрели на машины, повторяющие шаблоны, — будь то механические автоматы или большие языковые модели — и, откровенно говоря, впечатлены не были. Они указывали на явное отсутствие уникальной человеческой черты — способности создавать нечто действительно новое.

Но, заглянув внутрь нашей головы, мы видим, что «под капотом» и у искусственных нейросетей, и в сетях наших настоящих нейронов происходит примерно одно и то же. Наш запертый в черепе ученый исследует окружающий мир, впитывая и фильтруя предсказуемые паттерны из прошлого. В этом смысле модели, создаваемые в наших умах, — просто копии реальности, в которой мы обитаем. В конце концов, это и есть обучение: создание внутри головы модели мира, которая копирует мир внешний.

Однако — и это важно — процесс копирования и воспроизведения не исключает оригинальности. Напротив: точно так же, как шум и помехи в генетической репликации создают головокружительное разнообразие биологических форм, которые мы видим в природе, неточное копирование и тенденциозная фильтрация в мозге превращают плагиат в творческий процесс.

Конечно, между нами и машинами есть разница. Но Декарт и другие ошибались: она не в том, что машины просто копируют, а мозг человека наделен таинственной творческой сущностью. Наши разумы, вполне возможно, тоже представляют собой большие копировальные сети.

Разница — в том, что искусственные сети прочитывают больше текста, чем можно изучить за сотни тысяч человеческих жизней, а наши сети копирования шаблонов встроены в разум, который воспринимает и верит, а он, в свою очередь, встроен в большой социальный мир, кишащий другими сетями, которые встроены в другие мозги и обмениваются идеями с нами.

Искусственные алгоритмы, исчерпав свой почти бесконечный список литературы, превращаются в статичных предсказателей, а наши сети копирования шаблонов постоянно обновляются, реагируя на новый опыт. Потому-то у каждого из