Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд

В полном соответствии с духом поэтической справедливости, основанной на законе талиона, было бы вывести бездетность Макбета и бесплодие леди Макбет в качестве этакой кары за их преступление против святости рождения. Макбет не может стать отцом, потому что лишил детей другого отца, а еще у одного отца отнял детей; леди Макбет утратила женственность, о чем сама взывала к духам убийства. По моему мнению, ее заболевание и превращение упорства и гордыни в раскаяние можно объяснить как реакцию на бездетность, из-за которой она уверяется в своем бессилии перед законами природы и в то же время осознает, что из-за своих преступлений обречена лишиться лучшей части добычи.

В хронике Холиншеда[171] (1577), из которой Шекспир взял сюжет «Макбета», леди Макбет упоминается всего единожды – как честолюбивая жена, подстрекающая мужа к убийству, чтобы самой стать королевой. Там ничего не говорится о ее дальнейшей судьбе и о развитии характера. С другой стороны, перемены в характере Макбета, его превращение в кровавого изверга приписываются как будто тем же мотивам, которые мы разобрали выше. У Холиншеда между убийством Дункана, благодаря которому Макбет становится королем, и последующими злодеяниями проходит десять лет, на протяжении которых он показывает себя суровым, но справедливым правителем. Лишь после этого промежутка времени начинаются перемены – под влиянием мучительного страха из-за исполнения пророчества для Банко (ведь пророчество сбылось для его собственной судьбы). Теперь он велит убить Банко и переходит от одного преступления к другому, как в пьесе Шекспира. Холиншед, кроме того, не говорит прямо, что на этот путь Макбета толкает именно бездетность, но в тексте много пространства для такой напрашивающейся мотивировки, да и срок достаточен. Иначе обстоит дело у Шекспира. В трагедии события развертываются перед нами с захватывающей дыхание стремительностью и, судя по репликам персонажей, укладываются приблизительно в одну неделю[172]. Из-за такого ускорения все наши соображения по поводу мотивировки перемен в характерах Макбета и его супруги лишаются почвы. Попросту недостает времени для того, чтобы давнишнее разочарование в надежде иметь детей могло свести с ума жену, а мужа ввергнуть в безрассудное бешенство; при этом сохраняется противоречие: обилие тонких взаимосвязей внутри пьесы и повод к ее написанию как бы указывают на мотив бездетности, однако сжатие времени в трагедии определенно отвергает все прочие мотивы развития характеров, кроме заложенных в сюжете.

Но каковы те мотивы, что способны за столь короткий срок превратить робкого честолюбца в безудержного тирана, а твердую как сталь подстрекательницу в раздавленную раскаянием больную женщину? Полагаю, на этот вопрос невозможно ответить. Мне представляется, что мы должны отказаться от попытки проникнуть сквозь трехслойную завесу, которую образуют плохая сохранность текста, неведомые нам намерения художника и сокровенный смысл сжато изложенной легенды. Но не следует думать, будто подобные исследования – праздная затея ввиду того огромного воздействия, которое трагедия оказывает на зрителя. В самом деле, поэт способен захватить нас во время представления своим искусством и парализовать наше мышление, но он не в состоянии воспрепятствовать нам попытаться позднее понять это воздействие через изучение психологического механизма. Вдобавок мне кажется неуместным в данном случае замечание, что художник волен как угодно сокращать естественную последовательность излагаемых событий, если он, жертвуя обыденным правдоподобием, он может добиться усиления драматического эффекта. Такую жертву можно оправдать только там, где нарушается правдоподобие[173], но не там, где нарушаются причинные связи; драматический эффект вряд ли пострадал бы, оставь автор продолжительность событий неопределенной вместо того, чтобы преднамеренно сужать ее до нескольких дней.

Настолько не хочется оставлять неразрешенной такую проблему, как в «Макбете», что я отважусь высказать еще одно замечание, которое, не исключено, окажет нам помощь. Недавно Людвиг Йекельс[174] в работе о Шекспире предположил, что сумел разгадать технику драматурга и что эту разгадку можно приложить к «Макбету». По его мнению, Шекспир зачастую разделял один характер на двух персонажей, каждый из которых по отдельности оказывается не вполне понятным без соединения с другим. Так могло бы быть, в частности, с Макбетом и леди Макбет; тогда, разумеется, нельзя рассматривать ее как самостоятельную личность и исследовать ее превращение, не принимая в расчет Макбета, дополняющего супругу. Пожалуй, я не пойду дальше по этому следу, но все-таки упомяну одно поразительное доказательство правоты такой точки зрения: страх, пробивающийся у Макбета в ночь убийства, в дальнейшем развивается не у него самого, а у жены[175]. Именно ему накануне преступления грезится кинжал, но это леди Макбет впадает позднее в психическое расстройство. Именно он после убийства слышит в доме крики: «Не спите! Макбет зарезал сон!», а потому «отныне… Макбет не будет спать», но он вовсе не страдает бессонницей, тогда как королева встает, не пробуждаясь, с постели и в сомнамбулическом сне выдает свою вину. Макбет стоял беспомощный, с окровавленными руками, и кричал, что «весь океан Нептуна не смоет кровь» с его рук, а она утешала мужа: «Один лишь ковш воды – и смыто все», зато потом она же четверть часа терла руки, тщетно стараясь отмыть кровавые пятна: «всем благовониям Аравии не отбить этого запаха». Выходит, все, чего он боялся и по поводу чего мучился угрызениями совести, воплощается в ней; она поддается раскаянию, а он упорствует; вместе они исчерпывают все возможности отклика на преступление, подобно двум самостоятельным частям единой психической индивидуальности – или двум разным копиям одного оригинала.

* * *

Если применительно к леди Макбет мы не смогли ответить на вопрос, почему она заболевает после торжества, то, возможно, добьемся успеха, если обратимся к произведению другого великого драматурга[176], который любит с неуклонной последовательностью разбирать психологические задачи.

Ребекка Гамвик, дочь повитухи, росла в доме своего приемного отца доктора Веста и воспитывалась в духе вольнодумства и презрения к тем путам, которыми нравственность, основанная на религиозной вере, желает связать посюсторонние желания. После смерти доктора она нанялась на службу в Росмерсхольм, родовое имение старинного рода, члены которого не умеют смеяться и жертвуют земными радостями в пользу безупречного исполнения долга. В Росмерсхольме проживают бывший пастор Юханнес Росмер и его болезненная, бездетная жена Беата. Охваченная «диким страстным порывом»», то есть пылким чувством к высокородному Росмеру, Ребекка решает устранить его жену, стоящую на ее пути, и поддержкой в этом решении ей служит «твердое свободомыслие», не стесненное никакими угрызениями совести. Она подкладывает Беате медицинскую книгу, в которой рождение детей объявляется целью брака, чтобы бедная женщина усомнилась в пользе своего супружества; заставляет ту