Тепло светлячков. О маленьких чудесах, что делают жизнь полной - Цзинь Юйцзян

добрых людей, и все они подарили Масао тепло и заботу. А он, в свою очередь, помог этим взрослым снова почувствовать себя веселыми и живыми, как дети. Они исцеляли друг друга, делились добром и светом. Это очень теплый и трогательный фильм, он и смешной, и немного грустный. Позже дядя и Масао распрощались. Они не остались вместе навсегда, потому что у каждого из них была своя жизнь. Никто не может остаться с кем-то рядом навсегда.

— Мама, а ты тоже когда-нибудь уйдешь от меня? Как папа?

— Да, малыш. Мама ведь не волшебница и не может жить вечно. Я тоже когда-нибудь постарею и умру. Но до этого я буду с тобой очень-очень долго. И даже когда меня не станет, я все равно продолжу тебя любить. Всегда. Точно так же, как и папа: где бы он ни был, он тебя любит. Ты ведь тоже хранишь папу в своем сердце, правда? И мы с тобой каждый день живем с радостью, потому что наши сердца полны любви, а значит, мы еще сильнее любим жизнь, здесь и сейчас. Ты согласен?

— Да, это правда. Я очень скучаю по папе, но знаю, что он смотрит на меня с неба и оберегает меня. Сейчас у меня все хорошо и я счастлив. Я никогда не забуду его. И я надеюсь, что Масао тоже сможет снова стать счастливым.

— Ты удивительно чуткий мальчик. Я так рада, что ты у меня есть.

— И я этому рад. Мам, а почему фильм называется «Кикуджиро»? Кто это такой?

— Ха-ха, а ты действительно внимательно слушал мою историю. Я даже не думала, что ты задашь этот вопрос! Ведь раз история рассказывает о Масао, кто же тогда такой Кикуджиро? Вот это ты и узнаешь, когда мы вместе посмотрим фильм, хорошо? А потом сам расскажешь мне, кто он.

С этими словами я крепко обняла Хуашэна. Его взросление проявляется не только в том, что штанишки становятся малы, а лежать на диване вдвоем нам все теснее. Гораздо сильнее я ощущаю, как растет его внутренний мир. Тот самый малыш, которого я когда-то держала на руках и который слушал сказки о вымышленной планете Ху-Ху, больше не спрашивает о том, чем они закончились. Он учится смотреть на такие непростые темы взрослого мира, как жизнь и смерть, с удивительной детской искренностью. И пусть он все еще может заплакать от тоски, он совсем не считает себя несчастным или одиноким.

До сих пор я уверена, что сделала правильный выбор, когда решила поговорить с Хуашэном про жизнь и смерть. Если меня можно считать матерью, полной позитива, то, наверное, половину этой энергии я получаю от него. Кто-то однажды сказал: «Сильной маму делает слабость того, кто рядом». Но я верю, что дело еще и в другом: жизнь порой бывает слишком жестокой, и тогда матери просто обязаны становиться сильнее, чтобы суметь защитить и ребенка, и саму себя.

У Хуашэна своя судьба, свой жизненный путь. И я часто задумываюсь: «Кто я на этом пути, что скрывается под словом “мама”? Что действительно должна включать моя роль?»

Если я могу как-то повлиять на его жизнь, то пусть это будет не только забота и воспитание. Я бы хотела не нарушать его границы, оставлять ему пространство для собственных размышлений и взросления.

Композиция прозвучала несколько раз и наконец стихла. Хуашэн приподнялся с дивана, посмотрел на меня и сказал:

— Мам, я хочу сам сыграть эту мелодию. Я только что вспомнил ту историю про Бетховена, которую ты мне рассказывала: как он играл свою «Лунную сонату» в полной темноте. Хочешь послушать, как я сыграю без света?

— Конечно! Мне кажется, это будет совершенно особенный концерт. Давай даже придумаем для него название, как тебе идея?

— Что насчет: «Зимний концерт во тьме, когда отключили электричество»?

— Хм… Оно какое-то слишком обычное. Ты точно уверен, что оно тебе нравится? Мне кажется, что концерт с таким названием получится не очень.

— Ха-ха-ха! Тогда пусть это будет «Ночной концерт большой попы»!

— О, неплохо! Только услышишь — сразу поймешь, кто его дает. Ну что, начинай! Посмотрим, какой сюрприз ты для меня приготовил.

Освещая себе путь телефоном, мы подошли к пианино у окна. Лунный свет мягко его окутывал, ложась на клавиши так, будто укрывал их тонким бархатным покрывалом. Сегодня луна была удивительно нежной, совсем не холодной, наоборот: ее свет наполнял сердце теплым спокойствием.

Хуашэн медленно подошел к пианино, отодвинул банкетку и сел, выпрямившись. Аккуратно поднял крышку инструмента, а затем обернулся и с улыбкой посмотрел на меня.

Его ямочки на щеках напоминали след от легкого прикосновения ветра к облакам. Они то становились глубже, то почти исчезали, следуя за движением его губ. В его больших глазах, прищуренных от улыбки, будто мерцали тысячи ослепительных звезд.

Когда он обратил свое чистое и светящееся счастьем лицо в мою сторону, мне так захотелось, чтобы время остановилось хоть на миг. Мне хотелось бережно сохранить этот момент в своей памяти. Я хотела бы аккуратно сложить его, как драгоценное письмо, и положить в шкатулку своего разума, чтобы много лет спустя, заскучав по сыну, вновь достать его и пережить заново.

— Мам, ты готова? Я начинаю. Немного волнуюсь… Я же впервые играю в темноте. Даже не знаю, как это получится.

— Да, я готова. Просто расслабься и получай удовольствие от момента. Я уже представляю, какой романтичной и удивительной получится эта история, — сказала я, садясь на стул рядом с ним.

Улыбка медленно исчезла с лица Хуашэна, и он сосредоточил взгляд на клавишах. Его слегка наклоненная голова будто вымеряла точное положение пальцев. Он еще раз расправил плечи, аккуратно опустил руки на колени. Учитель когда-то говорил ему: «Перед тем как начать играть, нужно затаить дыхание, сосредоточиться и про себя отсчитать такт, — и только когда все внутри готово, можно начинать».

В эти несколько секунд тишины в темной комнате было слышно лишь то, как ветер шелестит листьями камфорного дерева за окном. И вдруг передо мной открылась фантастическая картина: Хуашэн уже не сидел в гостиной без света, а находился под звездным небом, посреди ночной степи, усыпанной мерцающими огоньками. Шелест, который я слышала, был звуком его шагов по сухой листве, когда он шел к пианино. Я опустила взгляд, и мне показалось, что под ней слабо светятся крошечные огоньки. Они будто бы ждали особенного момента, чтобы вспорхнуть в воздух.

И тут Хуашэн медленно поднял руки. Когда подушечки его пальцев мягко коснулись клавиш, из щели под пианино вдруг