Тепло светлячков. О маленьких чудесах, что делают жизнь полной - Цзинь Юйцзян

выпрыгнул крошечный эльф в черной круглой шляпке. Хуашэн продолжал нажимать на клавиши, и из-под них один за другим выскакивали все новые и новые эльфы в таких же черных шапочках и разлетались кто куда. Они кувыркались и парили в воздухе, а затем с легкостью и удовольствием скользили вниз, касаясь опавших листьев на земле. И тогда те самые огоньки, затаившиеся под ними, уже не могли сдерживаться, — они вырвались наружу, устремляясь в бескрайние степные просторы. Они сияли золотистым светом. Мне было не разглядеть их формы, я видела только, как они, обнявшись с эльфами в круглых шляпках, кружили над пианино.

В тот момент мне казалось, что на Хуашэне черный смокинг. В нем он выглядел точь-в-точь как волшебник, своими руками и сердцем придававший этой ночи особую загадочность и романтичность. Под его пальцами были уже не просто клавиши, а таинственные ноты из волшебной книги, которые кружились в воздухе, постепенно сближаясь, и выстраивались в сверкающий музыкальный мост. По эту его сторону мы с Хуашэном. А куда он ведет — кто знает?

Я держу Хуашэна за руку, и мы медленно идем вперед. Мы уже вместе прошли немало таких дорог — в ночах, полных тоски, в осеннем ветре, в чередовании времен года.

— Мама, а куда мы идем?

— Когда природа пробуждается, она всегда тянется к солнцу. Вот и мы пойдем в этом направлении.

Я верю, что сегодняшнее исполнение «Кикуджиро» преодолеет звездные просторы и что там, на краю небес, Сяо Ху наверняка сидит тихо и внимательно слушает.

Мы сохраним друг друга в сердцах и будем жить дальше, каждый в своем мире, в своей стране. А судьба по-своему ответит взаимностью. И все это поймет только тот, кто по-настоящему любил.

Во сколько именно в ту ночь дали свет, не могу сказать. Мы с Хуашэном крепко спали каждый в своей комнате.

Мне снился сон. Во сне был мост, и я увидела, как кто-то уверенно шел по нему широкими шагами. В тех местах, куда он ступал, распускались цветы, похожие на звезды. А под мостом, на травянистом лугу, плыла стая золотых рыб, они скользили между травинок, словно по волнам, следуя за ним.

По мере того как он приближался, и звезды, и рыбки все больше оживлялись. Наконец он подошел к крыльцу какого-то дома. Он убрал рассыпавшиеся на плечах звезды, жестом попросил рыбок замереть и тихо нажал на звонок.

Я еще не успела подняться, а Хуашэн уже радостно открыл ему дверь. В комнату вместе с солнечным светом ворвался мягкий теплый белый свет, и в тот же миг все вокруг наполнилось им.

Растения и цветы вернули себе свой окрас, а дерево счастья у окна вытянулось до крыши.

В гостиной снова зазвучала знакомая мелодия из «Кикуджиро», и с первыми ее нотами все вокруг, словно пробудившись, засияло живым светом.

— Мам, вставай скорее, свет дали!

Сладкий голос Хуашэна звучал у самого моего уха. Я почувствовала его теплые объятия, которые тут же прогнали мой сон.

— Ты помнишь вчерашний «Ночной концерт большой попы»? — прошептал Хуашэн.

Я засмеялась:

— Конечно, помню! Лучший, на каком я только была.

— Мам, а мне вчера снился сон. А тебе?

Я посмотрела Хуашэну в глаза и с улыбкой ответила:

— И я тоже видела очень красивый сон.

Мы радостно пожелали друг другу доброго утра. Так начался наш новый день.

Если любовь продолжается в следующей жизни

Появление детей не делает жизнь женщины целостной, но они дают нам силы не опускать руки, столкнувшись с потерями, и все же стремиться к своей собственной целостности.

— Мама, а этот шрам у тебя на животе остался после того, как ты меня родила?

— Ага. Когда я вынашивала тебя, у меня был очень большой живот. Последнее УЗИ показало, что ты весишь больше четырех килограммов, и я действительно не могла родить сама, поэтому врачи рекомендовали кесарево. А когда ты появилась на свет и медсестры положили тебя на весы, я услышала, как они сказали: «Три восемьсот — какая пухлая!» Я тогда просто не могла поверить, что сумела родить такую крупную малышку. Ты знаешь, я весила всего кило девятьсот, а ты родилась в два раза больше меня.

Я мягко провожу рукой по тому самому вертикальному шраму на мамином животе. Каждый раз, когда вижу эту грубую и заметную линию, мне становится тяжело на душе. Он, будто сороконожка, лежит на мамином животе и не хочет уходить. Ее шраму уже тридцать пять лет.

Еще маленькой я обращала на него внимание. Тогда он казался мне просто страшным, пугающим, и я совсем не осознавала, с какой болью он связан. Лишь в день, когда я сама родила ребенка, я по-настоящему поняла это.

Сначала мне установили баллонный катетер для раскрытия шейки, затем стали капать окситоцин, чтобы вызвать схватки. Постепенно дело дошло до полного раскрытия. Все это время я лежала без эпидуральной анестезии. Через девять часов акушерка наконец вытянула из меня Хуашэна.

В тот момент, когда он покинул мой живот, я не почувствовала резкой перемены в теле. Лишь когда акушерки потянули и извлекли плаценту, я наконец облегченно выдохнула, будто вся опустела. Но сразу за этим пришла резкая боль, словно все внутри разрывалось.

Когда она стала такой невыносимой, что слезы сами покатились из глаз, вдруг раздался крик Хуашэна. И этот первый плач моего ребенка побудил меня, только что ставшую мамой, улыбнуться сквозь слезы. В тот день я пережила, наверное, самый сложный момент в своей жизни. Думаю, нет другого такого мгновения, когда в тебе одновременно живет столько чувств.

— Мама, я только что вспомнила, как появился Хуашэн… Рожать действительно очень больно. Ты, наверное, тоже сильно страдала со мной, да? Каждый раз, когда я вижу шрам у тебя на животе, мне становится так грустно.

— Моя боль была другой. После кесарева она не проходит долго. Все-таки естественные роды лучше. Но они требуют мужества, и ты, без сомнения, намного смелее меня. Я поняла это особенно ясно после того, как ты сама стала мамой. Тогда я увидела, что в твоем маленьком теле скрывалась огромная сила. Ты была очень милым ребенком. Когда бабушка выносила тебя погулять, все вокруг умилялись: пухлое личико, круглые глазки, волосы, которые все время стояли торчком и никак не укладывались. Ты улыбалась каждому, кого видела. А когда злилась, могла плакать без остановки. Постепенно ты выросла. Больше не хотела стричься коротко, полюбила наряжаться, и чувства твои становились все тоньше и разнообразнее. Я