Без права на счастье - Катерина Крутова

Катерина Крутова

Без права на счастье

Пролог. Ноябрь 94го

Босиком по первому льду — больно, колко, холодно. Но он выкинул новые туфли еще в клубе.

— Что за блядская обувь. Ты стриптизерша? — подхватил за лакированные ремешки и швырнул в мусорку.

Тогда Верка даже головой не мотнула. Не могла. Смотрела под ноги, лишь бы опять не вляпаться в кровищу и шла, как на автомате, за мужчиной в черном пиджаке.

Теперь этот пиджак на ее плечах. Надет насильно и застегнут на все пуговицы со словами:

— Замерзнешь, дура! Там минус пять и холодает.

И как такая забота сочетается с тем, что ее привезли в незнакомый район, вытащили из машины и заставили топать босой с парковки до хрущебы, где только в паре окон горит свет?

— Со мной переночуешь. На вашей хате обыск, а под мамкино крылышко такого птенчика отпускать нельзя.

«Со мной», — звучит приговором. Хорошо хоть он один, в клубе-то явно ее собирались пустить по кругу или разом отыметь во все щели.

Рот бандита дергается недобро:

— Ножками шевели быстрее. Раз-два, раз-два. Лишние вопросы соседей меня не порадуют и тебе добра не принесут, поняла?

Верка ускоряется изо-всех сил. Но тело подводит, спотыкается, грохается коленями об истертые ступени перед подъездом.

— Больно? — с неожиданным участием интересуется провожатый и тянет руку помощи, но она лишь шипит в ответ. За минувшие недели ее так часто лапали и избивали, что пара новых ссадин — фигня. А вот еще одни руки на себе она уже не выдержит. При этом как овца на закланье идет с практически незнакомым и явно опасным мужчиной в его квартиру в каком-то богом забытом «чертигде» глубоко за полночь. Еще адски хочется пить. Убила бы за стакан воды, или отсосала, или отдалась. Похер, лишь бы утолить жажду.

— Пить… — Верка встает, цепляясь за кожанку провожатого. Тот кривится. Видок у девки отменный — побитая и потасканная сучка в рваных чулках, юбке, едва прикрывающей задницу, пиджаке в который влезут две такие как она, надетом поверх блузки, больше тянущей на лифчик — до того коротка, тесна и едва скрывает сиськи. Классные, кстати. Все это мужчина отмечает походя, дергая свою добычу вверх, задирая мокрый от слюней и слез подбородок и разворачивая лицо в потекшей косметике к тусклому свету фонаря у подъезда. В огромных глазищах этой овцы зрачки во всю радужку.

— Твою ж мать! Под чем ты, ляля? — но вместо ответа девка тянет заевшей пластинкой:

— Пить. Пить. Пить…

— Пошли. Будет тебе сейчас и пить, и спать и прочие тридцать три удовольствия.

Верка не помнит и не понимает, как поднялась на четвертый этаж. Кажется, несколько раз она висла на перилах, порывалась рухнуть в пролет, оседала вдоль стены и даже ползла на карачках. Ее толкали, тянули, уговаривали, а под конец, волокли как мешок картошки. Теперь же она сидит в ярко освещенной прихожей на полу, поджав колени к подбородку, и трясется точно припадочная.

— Раздевайся и на кухню, — бросает сопровождающий. Вешает куртку на вешалку и проходит по коридору направо. Слышится звук льющейся воды.

Пить! Единственное желание и главный ее мотив. Верка пытается встать, но ноги подкашиваются раз за разом. Тогда она ползет, только у порога кухни находя силы подняться на четвереньки. «Позорище!» — мелькает в воспаленном мозгу. Впрочем, ей плевать — на стыд, достоинство, красоту, честь и мнение этого жуткого мужика с резким, будто высеченным из камня лицом. Единственное желание — пить. Ну и жить почему-то все еще хочется, хотя сил и воли на это почти не осталось.

Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:

— На, выпей. Полегчает.

Но Вера отчаянно мотает головой — она помнит — две пары рук, грубость, силу, боль — плату за один глоток дури.

— Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, — в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?

Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.

— Еще, — хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.

— Герман, еще пить… — вновь трется щекой о бедро.

— Вспомнила? — кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит — дает в руки, а когда она допивает, командует:

— Раздевайся и марш в ванную! — вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. — Шмотки складывай сюда.

— И это? — Вера уже сняла мужской пиджак.

Герман кивает, замечая с сожалением:

— От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.

Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.

— Догола! — приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет — если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится — голая, жалкая — у его ног.

— Прикажу отсосать, отсосешь? — усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.

— Скополамин*(наркотик, растительного происхождения, лишающий воли. Использовался, как сыворотка правды), что ли… — прикусывает губу, одновременно отбрасывая девичьи ладони и заглядывая в устремленные на него покорные глаза.

— Что ж ты, зайка, при первой встрече мне все не рассказала? — подхватывает под пояс и волочет легкой тряпичной куклой в ванну.

— Стоять сможешь?

Верка кивает, вцепляясь для надежности в стойку душа. На плечи резко обрушивается ледяная вода, постепенно становящаяся теплее.

— Будет горячо, скажи. Вареные цыпочки не в моем вкусе, — Герман коротко усмехается, регулируя температуру и напор. А Верка просто стоит с закрытыми глазами под бьющими в спину струями, и старается не думать ни о прошлом, ни