Без права на счастье - Катерина Крутова

Закончив разговор, Герман спешит к ней, принимает чашку из рук и целует приоткрытые губы:

— На неделе поедем в Хельсинки. В консульство прислали твой паспорт и диплом. Уж прости, но моей силы убеждения хватило только на оценку «хорошо». Без очной защиты баллом выше ставить отказались. Останется только узаконить пребывание.

— Меня не депортируют? — с опаской спрашивает Вера, подставляясь ладони, ласково скользящей по щеке к шее.

— Есть одно решение. Если, конечно, ты согласишься, — на губах озорная улыбка, но пальцы на шее подрагивают, как от нервов. Варшавский волнуется? Девушка и сама начинает переживать.

— Мне предложили работу, Вер. Такую же, как и раньше — ловить жуликов и бандитов, только теперь на международном уровне. И новое положение дает некоторые преимущества, в виде ускоренного получения гражданства для меня…, — Герман делает паузу, не мигает, словно пытается разглядеть в глубине фиалковых глаз сокрытую тайну,

— И членов моей семьи, — продолжает, склоняясь к девичьим губам, смешивая дыхания и мысли. А она, наоборот, на миг щурится, даже отстраняется, подмечая тень удивленного недоумения на любимом лице.

— Вера? — даже голос Варшавского уже не уверенный, а просящий.

— Я согласна. — Теперь можно позволить слезам радости увлажнить уголки глаз, — Герман, я согласна стать твоей женой.

Белки разбегаются, потревоженные криком радости, а Верка смеется, взлетая в сильных руках чуть ли не под потолок крыльца.

— Ну, ты же понимаешь, что красивой свадьбы пока не будет? Только печати и подписи в нужных документах? — похоже, Варшавский обеспокоен ее беспечностью. Даже опускает на землю и пытливо смотрит в глаза. Но девушка лишь беззаботно улыбается в ответ:

— Неважно. Я тебя люблю, — сказанное вслух пронзает жаром морозное утро. Обжигает паром теплого дыхания, вспыхивает молниями в глубине взгляда.

— Я должен был признаться первым! — Герман рычит, впиваясь в приоткрытые податливые губы, сплетает языки, подхватывает под ягодицы и уносит внутрь.

Две кофейные чашки стынут на припорошенных снегом перилах. А перед горящим камином летит на пол лишняя, мешающая обнаженным чувствам одежда. Губы целуют, а руки не оставляют без ласки ни одного сантиметра тела. Души сливаются в единое целое в ненасытной близости тел. Боль, ставшая нежностью; отчаянье, обернувшееся доверием; страсть на лезвие опасности, переросшая в искреннюю любовь.

— Люблю, — шепчет Герман, каждому шраму на тонкой девичьей коже.

— Люблю, — повторяет, входя на всю глубину несдержанных чувств.

— Я люблю тебя, Вера, — выдыхает в приоткрытые губы, безотрывно глядя в бездонные фиалковые глаза.

* * *

Апрель 97го.

— Дыши! — родной голос прорывается через сводящую тело боль.

— Гера-ааа…, — она стонет, не в силах больше терпеть невыносимую муку.

— Я рядом, Вер, я рядом. Ты — молодец, — теплая ладонь вытирает пот со лба, находит ее руку, сплетает пальцы.

— Осталось чуть-чуть!

Похожий на кошачье мяуканье крик пронзает мир, оглашая начало новой жизни. Маленькое окровавленное тельце орет в руках врача:

— Поздравляю, у вас девочка, — медик профессионально собран, движения точны. — Вы уже знаете имя ребенка?

Вера обессиленно откидывается на кушетку, продолжая сжимать ладонь мужа.

— Да, — голос Варшавского дрожит от захлестывающих эмоций. Таким она не слышала его никогда.

— Да, — повторяет Герман, бережно принимая из рук врача хнычущий сверток:

— Это — наша Надежда.