Без права на счастье - Катерина Крутова

решив, что беседа закончена, девушка отворачивается к окну. Не привыкший к подобному Варшавский поджимает губы и улыбается, лишь когда Вера, ластится, устраиваясь удобнее, и кладет голову мужчине на грудь. За границу, так за границу. Он знает, что делает, а она ему верит безоговорочно.

— Что ты устроил на этот раз? — Герман переключается на Ингвара, но не успевает Даль разразиться очередным потоком ругательств, как отвечает Марина, не отворачиваясь от окна:

— Он меня спас.

— Мы вернемся к этому разговору, — в серых глазах лед, в голосе сталь, но хватка следователя отпускает, уступая Вериным ласкам. Ей мучительно хочется поцеловать Германа — тело, накаченное обезболивающими, живет своей жизнью — ладони гладят грудь, губы касаются жилки на шее, ловят ритм пульса.

— Поспи, сердце мое, — шепчет он ласково, укутывая в объятия. — Разбужу, когда все закончится. Тебе нужно восстанавливать силы.

Верин сон покорен его приказам, укрывает теплым одеялом, рисует на полотне прикрытых век будущее — их будущее.

Позже. Она обо всем узнает позже.

Как один звонок Виктора Даля открыл сопровождающим его сына безвизовый и беспаспортный режим. Как проселочная, ненанесенная на карты и забытая всеми, кроме контрабандистов, дорога вывела из российского леса на поляну в соседней Финляндии. Как, очнувшись после многочисленных операций, Лидия Шувалова дала показания, свидетельствующие о ее сговоре с братьями Радкевич и имеющихся у них мотивах для убийства Сан Саныча. Как копии документов из Веркиной спортивной сумки подтвердили подлог, совершенный Владимиром с помощью помощницы юриста. Как старший из «графьев», обвиненный в предумышленном убийстве и экономических преступлениях, сбежал из России и залег на дно, а младший пропал без вести. Как бывшие коллеги Варшавского и Шувалова подняли старые дела и вскрыли внутри отдела целую стаю «оборотней в погонах», прибирающих к лапам незаконный, но такой прибыльный бизнес ОПГ. И, конечно, она в деталях услышит рассказ Германа, о том, как старые связи вытащили его из КПЗ, а Веркин короткий звонок позволил определить с точностью до нескольких километров радиус поиска. Как Лешка ткнул пальцем в карту, показывая, где находится сауна с бильярдом и, не надо было быть следователем, чтобы связать два плюс два. Они еще будут не раз вспоминать эту зиму — убийственно страшную, мрачную и жестокую, но подарившую им друг друга.

А пока Вера спит, обнимая во сне того, кто позволил ей вновь почувствовать себя живой и любимой, а Герман гладит по волосам и бережет сон той, кто стала его верой в новое счастье.

Эпилог. Февраль 95го

Зимнее утро трещит морозом, щиплет за щеки, окутывает ароматным кофейным паром от зажатой в руках чашки. Сегодня хотелось спать, долго нежится под одеялом, томно потягиваясь и не торопясь начинать день. Вера так бы и поступила, если бы, проснувшись, застала Германа рядом. Но Варшавского нет, зато за стеклом камина ревет пламя, а за окном слышен звук топора, раскалывающего поленья. Не утруждаясь одеваться, лишь сунув ноги в меховые тапки и накинув на плечи лоскутное одеяло, девушка покидает спальню.

В их временной берлоге, затерянной в заснеженных финских лесах, всего две комнаты — маленькая за печкой с кроватью, занимающей почти все пространство, и кухня, совмещенная сразу и со столовой, и с гостиной, и с прихожей. По словам Ингвара, его отец использует эту «хибару», как охотничий домик, и годится она разве что переночевать пару дней. Но Вере временное пристанище кажется самым комфортным жильем на свете. Ей нравится, как булькает чайник, стоящий на печке, как шустрые белки, приходящие на крыльцо, не боясь, карабкаются по ноге и едят орехи с ладони, как пахнет березовым дегтем от волос Германа, когда, обнявшись, они сидят вместе в одном кресле у камина и смотрят по видику черно-белые американские детективы или читают друг другу по очереди вслух русских классиков. У Виктора Даля даже в лесной хижине неплохая библиотека. Правда из современников в ней только Бродский и Солженицын. Шведский аристократ с русскими корнями явно тяготеет к Чехову и Толстому, с небольшими поблажками поэтам и прозаикам русской эмиграции, вроде Саши Черного и Набокова.

Эти вечера — лучшее, что происходило с Верой за всю жизнь. И каждый из них обрывается лаской поцелуев, перерастающих в трепетное взаимное удовольствие. Мысли о вчерашнем тянут низ живота, от того сильнее, что они уже давно не были в полной мере физически близки. Герман ее щадит, ждет, когда полностью пройдут последствия ранения. Руки Варшавского нежны, язык чуток и умел, но Смирновой как сладкоежке, лишенной любимых сладостей, мучительно хочется ощутить своего мужчину внутри, отдаться ему без остатка.

На широком подоконнике — капельная кофеварка, уже сварившая полный кувшин кисловатого финского кофе. Такой можно пить с утра до вечера, но так и не взбодриться для великих дел. Весь этот месяц размерен и нетороплив, но они оба знают — это лишь временная передышка, возможность прийти в себя, «зализать раны» и восстановить силы перед… Вот только перед чем? В Россию пока лучше не соваться — это Герман объяснил ей, как только микроавтобус с Алексеем, Ингваром и Мариной скрылся из вида за поворотом. Они разворошили осиное гнездо и перешли дорогу многим богатым и влиятельным, для которых человеческая жизнь не стоит старых советских пяти копеек. Добровольная ссылка в карельской глуши продлится, пока отец Ингвара выправляет для всей компании то ли вид на жительство, то ли рабочие визы. Благо с последним, по словам шведа, не должно возникнуть проблем — Варшавский все еще совладелец зарубежного филиала «Стройинвеста». Другое дело, Смирнова — ни заграна, ни права находится в Финляндии у нее нет. Как нет и хоть какого-то подтвержденного образования. Неполученный диплом грызет Верку несдержанным отцу обещанием. Ее душевные терзания Герман воспринимает серьезно, хоть и заверяет, что с Вериным упорством и способностью к языкам она быстро освоится, где угодно. Туманное будущее то и дело повисает паузой в их разговорах и отпечатывается обеспокоенными морщинами между сведенных бровей мужчины. Герман все чаще берет сотовый и уходит на пригорок под кривой сосной — только там есть нормальный прием. Сегодня, наколов дров, он опять там — прислонившись к смолянистому стволу,

говорит с кем-то — слов не разобрать, но, судя по каменной сосредоточенности лица, разговор серьезный. Вера замирает на крыльце с двумя кофейными чашками в руках. Варшавский точно чувствует ее взгляд — смотрит в ответ и взгляд ледяных серых глаз тут же теплеет, обволакивая любовью. Заветные три слова все еще не сказаны, но и без них