Без права на счастье - Катерина Крутова

* * *

— Ставку секретаря мы сократили. Но я могу повысить тебя до личного помощника. Загран командировки, служебное жилье в центре, премии за сверхурочные часы и ночные переработки… Ты понимаешь, о чем я? — Радкевич расслаблено развалился в кресле. Пожирает Верку глазами, умудряясь одновременно курить и крутить в распальцованной ладони дорогую мобилу.

О, Смирнова прекрасно понимает — о чем. Закрытая на ключ дверь кабинета и постоянные взгляды в глубину выреза блузы и на едва прикрытые короткой юбкой ноги открывают мысли мужчины без телепатии. Взаимные гляделки длятся без малого десять минут, но к сути разговора Владимир Феоклистович перешел только сейчас, до этого пространно излагая далеко идущие планы и грандиозные перспективы международного развития холдинга «Стройинвест» под его чутким руководством. Ни слова о Германе, лишь краткое соболезнование о внезапной кончине давнего друга.

— Ты знала, что мы с Сан Санычем и Варшавским вместе учились? — испытующий взгляд и снисходительное на ее короткий кивок, — конечно, ты знала.

Мясистые пальцы непроизвольным жестом трут переносицу, под глазами едва заметны следы проходящих гематом. Вера невольно улыбается, а Радкевич подмечает и без труда расшифровывает причину улыбки:

— У Герки хороший удар правой. Как и вкус на баб.

В кабинете и без того душно, натоплено и накурено, а теперь и вовсе становится нечем дышать. Кажется, она совершенно голая перед этим монстром в костюме крутого бизнесмена — все как на ладони — тело, мысли, чувства. Она — раскрытая книга, у которой нет шанса сохранить интригу. Но Верка молчит, чтобы не сболтнуть лишнего и, чтобы не выдать, как ей жутко не по себе.

— Давай начистоту, Вероник. Про вас знает вся контора. Но Палыч больше не на коне, а в воронке* (Воронок — слэнговое название автомобиля для перевозки арестованных) и небо в клетку светит ему на много лет.

— Он невиновен, — промолчать невозможно. Молчание — сродни предательству, а она должна заступиться за любимого, даже если ничем другим не может ему помочь.

— А это решать не нам с тобой, — Владимир встает, возвышаясь над ней, подавляя не только авторитетом, но и масштабом широкоплечей фигуры. Снизу вверх не мигая, глядят фиалковые глаза. Сверху вниз льется смесь высокомерной вседозволенности и похотливой расслабленности. Мужчина неторопливо обходит диван, останавливаясь за спиной девушки. Вера вздрагивает и перестает дышать, когда тяжелые ладони ложатся ей на плечи и принимаются массировать:

— Ты слишком напряжена. Расслабься, — не просьба, но приказ. За которым неминуемо последует то, ради чего в замке кабинета повернут ключ. Вот только Верка теперь лучше сдохнет, чем позволит кому-то кроме Германа касаться себя. Та покорная Смирнова, готовая отсосать ради жизни, осталась на дне мрачной бездны прошлого.

Узкие плечи резко сбрасывают гнет чужих рук. Она вскакивает, не заботясь о пролитом чае, не утруждаясь одергивание юбки — лишь бы отстраниться, отойти подальше. А он просто стоит и смотрит, уверенный в своем преимуществе и ее бессилии. Только ухмылка на губах и наглый прищур выдают настрой.

— Я увольняюсь! — звучит истерично громко, но ей плевать. Хочется быстрее прочь — сбежать от унижения и принуждения, вырваться из очередной ловушки, вздохнуть полной грудью после этой тяжелой, удушливой атмосферы.

— Хорошо подумала? — Радкевич скрещивает руки на груди. Теперь он раздражен и на взводе. Ей не победить, реши он взять силой. Но Владимир не двигается, позволяя дойти до двери. Лишь когда ладонь Веры ложится на ручку, а пальцы касаются холодного металла ключа, в спину звучит:

— Вся наша жизнь — череда сделанных выборов. Каждый шаг отмечает путь, но отсекает другие возможности. Если ты повернешь ключ — назад дороги не будет, а во всем, что произойдет дальше, вини только себя.

Угроза, к которой не прикопаешься. Даже не запугивание, а так — философское замечание, но от холода в голосе бьет озноб.

Она поворачивает ключ и открывает дверь. Пальца дрожат, ноги не слушаются, но все-таки выносят в коридор сведенное судорогой страха тело.

Позади слышится негромкое:

— Забирайте товар. Мне не зашло, — сказанное Радкевичем кому-то в мобильный.

* * *

В приемной из Веркиных вещей только туфли — лодочки на невысоком каблуке. Алинка глядит испытующе, покусывает колпачок шариковой ручки, но вопросов не задает. Только когда Смирнова уже надевает пальто и подхватывает сумочку на плечо, а сменную обувь в руку, помощница юриста спрашивает:

— Ты куда?

— Уволилась.

В зеленых глазах смесь облегчения и недоумения:

— Почему?

— А ты почему с ним? — утруждать себя вежливостью не тянет. Тем более, Вера почти уверена — Радкевич в директорском кабинете оказался не без помощи рыжей.

— Перспективы, — Алина пожимает плечами, будто ответ подразумевается сам собой.

— Вот и у меня — перспективы. Кроме прочего — остаться человеком, а не продажной сукой, — и, не дожидаясь ответа, бывшая секретарша выходит, напоследок от души хлопая дверью.

* * *

В зеркале лифта отражается девушка в расстегнутом пальто и потемневшими от сдерживаемой истерики глазами. Черные «лодочки» в руках смотрятся комично и неуместно. Зачем вообще решила их забрать? Теперь тащить с собой, хоть бы в пакет положила! Вера кусает губы, нервно расстегивает сумочку, прикидывая, войдут ли внутрь туфли. Кошелек переезжает во внешний карман, а телефон во внутренний. Сумка вздувается, молния еле-еле сходится, но обувь убирается с глаз долой.

Смирнову никто не останавливает, не задерживает и не окликает. Только охранники на входе переглядываются, оценивая стройные ноги. Вот и весь интерес, который она вызывает у окружающих. Никому нет дела, что там — под внешней оболочкой. Хотя нет — не так. Многие хотели бы развернуть обертку, использовать и выбросить. А что до души — разве она есть у красивых кукол?

Верке обидно, мерзко, тяжко и жаль себя. Но надо быть сильной. Нельзя подводить Германа. Вот только что она может сделать? Менты слушать не будут, тем более что молодой, похоже, куплен или просто хочет побыстрее закрыть громкое дело. Копии документов в сумке дома тоже бесполезны — к бумажкам нужно подкрепить что-то повесомее слов уволившейся секретарши, проработавшей в фирме без году неделя. Остается только барак на Кленовой и надежда, что Ингвар с Лехой еще не свалили из временного лазарета.

Размышляя так, Вера доходит до пустой остановки. Автобус, видимо, только что ушел, а следующий можно ждать больше часа. Холодный ветер задувает под пальто, ноги в тонких капронках леденеют почти мгновенно. И, как назло, машин мало, а те, что есть, спешат по своим делам — явно, не таксующие частники.

— Подвезти, красавица? — шестисотый притормаживает бесшумно, тонированное стекло опускается,