Без права на счастье - Катерина Крутова

— Граф постарался, чтобы Германа повязали? — она пытается наощупь понять — опущен ли предохранитель? Но с ее оружейным опытом и вслепую разобраться сложно.

— Харе гутарить! — рявкает Ильич и бьет кулаками об стол. Девушка дергается, поджимая ноги. — Ничего, скоро «му-у» сказать не сможешь. Как и твой ебырь. На зоне с мусорами базар короткий. Слезай, или я сниму!

Игры кончились — хищник готов к прыжку. Миг на решение: кто она — жертва или?..

— Сдохни! — орет, выкидывая вперед ладони, молясь, чтобы предохранитель оказался снят, передергивая с неожиданной ловкостью затвор и нажимая курок.

Грохот выстрела. Звон стекла. И опешивший от неожиданности Ульянов, пошатнувшийся, схватившись за руку.

— С-сука! — шипящее ей вслед, Вера едва слышит. С ловкостью, достойной боевиков с Ван Дамом, она спрыгивает со стола и вылетает за дверь, моля Бога, чтобы в коридоре никого не было.

Сзади грохот шагов и подстегивающий ужас дышащей в спину погони. Она стреляет через плечо, не оборачиваясь и чуть не роняя оружие из сведенных отдачей пальцев.

— Стой, блядь! — Ильич хрипит почти над ухом. Или это ужас усиливает слух и прочие чувства? Кажется, она как стрекоза видит все и сразу — и узкий коридор, и зажимающего кровоточащее плечо бандита, и спасительную дверь, ведущую наружу. Никого! Вера вылетает в морозный день, на припорошенное снегом крыльцо. Скользит босыми ногами по обледеневшим ступеням и тормозит, впечатываясь в горячий капот только что подъехавшего мерина.

— Держи суку! — орет позади лысый. Двери мерседеса распахиваются и громилы выскакивают, на ходу доставая стволы.

Бах! Бах! — Она стреляет не целясь, просто в черные фигуры, одна из которых тут же падает обратно в салон. А девушка в задранной до пояса юбке, расхристанной на груди блузке и рваных капронках уже мчит со всех ног в сторону то ли леса, то ли парка. Она не дастся им живой!

Звук пятого выстрела пронзает морозный воздух. В это раз стреляет не она, но в нее. Понимание настигает в момент, когда колени подкашиваются, отказываясь делать следующий шаг, и Вера падает в снег, не добежав несколько метров до спасительных деревьев.

* * *

Она жива. Несмотря на кровь, быстро пропитавшую тонкую ткань и окрасившую бордо-алым грязный снег обочины. Даже боли нет — только тянет в боку и темнеет перед глазами. В голове одна мысль — надо вперед, к деревьям. Там есть шанс. Там не найдут. Позади крики и звук заведенного мотора, хлопки глушителя или выстрелы? Оборачиваться страшно, да и нет сил. Верка пытается встать, но ноги как ватные — не слушаются, спотыкаются, приходится ползти на четвереньках. Не к месту вспоминаются все разы, когда в такой же позе она валялась и ползала у ног мужчин. Хватит! Если это последнее, что она сделает в жизни, то пусть хотя бы с достоинством. Девушка качается, пытается удержать равновесия и все-таки встает в полный рост. Стреляйте, твари! Ну?!

Ее хватает на десяток шагов — этого достаточно, чтобы миновать низкую поросль у обочины и углубиться в перелесок ровно на два дерева. Прижатая к боку ладонь липкая от крови, босые ноги отказывают на морозе точно чужие. Вера цепляется за белый березовый ствол — алый отпечаток ладони на бересте, а позади жуткий, похожий на лай смех.

— Прям «Морозко»! Бедная сиротка ищет, кто бы ее обогрел и спас!

Силы воли хватает обернуться и встретить неминуемо лицом к лицу. Лысая мерзка рожа лыбится, глядя на нее с дороги. Ильич без оружия. Веркина меткость его, вероятно, не впечатлила, несмотря на уже побуревшую на плече рубашку. Все-таки она попала! Смирнова прислоняется спиной к березе — хоть какая-то опора, если с трудом стоишь на ногах. Вскидывает руки с пистолетом Ульянова. Удивительно, как не выронила, убегая и падая. Садист даже не шевелится; глядит, насмехаясь — прозрачные глаза, никогда не знавшие ни тепла, ни любви. Жадные до боли и страха глаза насильника и убийцы. Каково это — убивать? Вера ищет в сердце сострадание библейских заповедей, тех, что бабушка в станице напевала перед сном, вместо колыбельной, пытаясь обратить некрещенную внучку к Богу. Но в ее израненной душе нет пощады к тому, кто ни во что не ставит чужую жизнь. Сведенные судорогой от напряжения и мороза пальцы лежат на курке. Ильич пренебрежительно сплевывает и делает к ней шаг. Девушка жмет на спуск.

Выстрел далеко разносится в морозном воздухе между оголенных стволов деревьев. Но Вера берет слишком высоко, целясь не в тело, а в жуткую харю из своих кошмаров. Через дорогу с еловых лап падает снег — промазавшая пуля задела ветки. А Ильич срывается с места и несется к ней — ловкий, быстрый, будто раненая рука совсем не мешает.

Смирнова вновь давит на курок и лишь не услышав выстрела замечает — затвор не вернулся на место — в патроннике пусто.

— Думала, целая обойма? — одним движеньем бандит выбивает оружие из слабых женских рук. — Хер тебе во весь рот!

Следующий удар приходится в висок — заваливает лицом вниз в снег у корней.

— Ебля на природе укрепляет организм! — Вера отбивается, визжит, пытается извернуться, но тело придавлено к земле, юбка задрана, а тонкий капрон рвется жадными жесткими пальцами.

— В эту дырку кроме меня никто тебя не ебал, да?! — пыхтит сверху, наваливаясь всем весом, вдавливая между ягодиц гигантский хуй.

— Нет! — лучше сдохнуть, чем еще раз пережить ад. Она лягается, кусает зажимающую рот ладонь, но силы не равны и, кажется, вот-вот Ульянов вновь разорвет ее, насадив на хер. Мир тускнеет, меркнет, отправляя девушку в спасительное небытие. Где-то на границе сознания, перед наступлением кромешной тьмы звучит хлопок — и на Веру наваливается неподъемная тяжесть, расплющивающая, лишающая дыхания, вжимающая в снег. А после приходит облегчение — тело растворяется, становясь невесомым, чужим, душа расправляет легкие светлые крылья и ужасается — как можно было таскать на себе такую тяжесть. Так хорошо ей никогда не было — хочется быстрее в полет, прочь от ужаса и смерти. Вверх-вверх…

— Вера! Верунь. Вер… Не вздумай, слышишь! Слушай меня, Вера, чтоб тебя! Не смей умирать! — родной голос раздается как сквозь плотный слой ваты. И Вера оглядывается, смотрит вниз, самой себе видясь птицей, взмывшей под небеса. На алом от крови снегу под березой три тела — мужское, с пробитой выстрелом лысой головой отброшено прочь, а тонкое девичье держит на руках стоящий на коленях мужчина. Ее мужчина.

— Герман! — кричит всей душой, но губы на