Без права на счастье - Катерина Крутова

демонстрируя мордатого короткостриженого мужика в темных очках. Вера инстинктивно отступает на шаг. Заговоривший с ней — на пассажирском, а садиться в машину, где двое, а может и больше незнакомцев — плохая идея. Приключения такого рода Смирновой точно не нужны. Девушка отрицательно качает головой и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

— Не бойся, не тронем! — настаивает мордатый, сильнее опуская окно и высовывая руку с сигаретой. На пальцах — золотые гайки, фаланги в синих наколках, таких же как… Воспоминание не успевает оформиться в слова — там самая ладонь — четыре сине-черных печатки — с черепом, могильным крестом, ножом, воткнутым в погон и знаком треф ложится на плечо говорящему. Верка пятится, бледнея, от ужаса забывая дышать.

— За себя говори, — усмехается жуткая лысая рожа из ее кошмаров. За рулем мерса скалится Ильич:

— Скучала по мне, бикса?

Бежать! Не разбирая дороги, куда угодно лишь бы подальше отсюда! Но Вера успевает лишь развернуться, и открыть, в не успевшем оформиться крике, рот, как тут же упирается в чью-то широкую, обтянутую кожанкой грудь.

— Цыц, цыпа. Не так быстро! — в ноздри бьет резкий дурманящий эфир хлороформа, в лицо вжимается тряпка, приторно-сладкая на вкус. Девушка отбивается, стучит кулаками, пытается зарядить сумочкой, старается не дышать, но…

Раз — ее держат крепко, будто совсем без усилий.

Два — сумочка вырывается из сжатых пальцев.

Три — удар приходится в солнечное сплетение.

Четыре — сердце сбивается с ритма, перед глазами меркнет свет.

Пять — хрупкое тело повисает в руках громилы.

Шесть.

— На заднее грузи. Следи, чтоб не рыпалась, — звучит приказ из салона.

Семь.

Со стороны он почти нежен. Подхватывает под ноги, несет до машины. Старается случайно не задеть дверцу болтающейся из стороны в сторону головой. Заботливый кавалер упаковывает в авто перебравшую лишнего даму.

Восемь.

Тонированные окна подняты. Шестисотый рвет с места, наполняя морозный воздух выхлопом сизого дыма.

Девять.

На пустой остановке — женская сумка с разошедшейся молнией. Из проема торчит черный мысок туфли-лодочки.

Десять.

Окурок «Мальборо» гаснет на льду у канализационного стока.

Ни случайных прохожих. Ни проезжающих машин. Никаких лишний глаз. Вера Смирнова исчезла. Никто не заметил. Никто не будет искать.

20. Январь 95го

«А по белому снегу уходил от погони человек в телогрейке или просто ЗК*(из песни Ивана Кучина «Человек в телогрейке»)…» — орет в ухо динамик из двери.

— Мотни к началу. Аж душа развернулась! Знает, браток суть… — бандит рядом отбивает пальцами по Веркину бедру простенький ритм блатняка. Девушка с трудом открывает глаза — в салоне полумрак, она — на заднем сиденье, упирается головой в дверь, а ее задницу неизвестный бугай использует как подлокотник. Не лапает, но устроился удобно, развалившись всей тушей.

Голова раскалывается, во рту — колкая сухость, как песка наглоталась, потрескавшиеся губы еле сдерживают стон, но Вера молчит, не шевелится. На нее не обращают внимания — бандиты курят, шансон из магнитолы орет, мерин мчит куда-то по трассе. А Смирнова лежит смирно, мысленно паникую и содрогаясь от ужаса, стараясь лишний раз не смотреть на монстра за рулем. Вдруг Ильич почувствует ее взгляд? Но не смотреть совсем — нельзя. Может быть где-то посреди кромешной тьмы, куда ее опять толкнула жизнь, есть хоть какой-то шанс спастись?

Поза жутко неудобная. Что если лягнуть любителя шансона, одновременно дернув ручку двери? Получится вывалиться из машины? Так себе решение на скорости в сто двадцать, но явно лучше ада, в который ее везут. Зная лысого, сомневаться не приходится. Прошлые забавы с кием покажутся робкими предварительными ласками. Она читала отчет Германа, видела фотографии изуродованных пытками тел. Мысли о Варшавском отзываются новой болью в сведенном судорогой от неудобства теле. Сердце болит, рвется из груди, отзывается напряженной пульсацией под ребрами. Давит. Так давит, что мучительно необходимо развернуться, устроиться удобнее. Ощущение, что она лежит на кирпичах. И тут до Веры доходит — сотовый! Телефон во внутреннем кармане пальто, удачно вытащенный из сумочки. Похитители о нем не знают, либо вообще не догадываясь, что у девки может быть мобила, либо, думая, что, выкинув сумочку лишили ее и телефона. Только толку — незаметно не позвонить, да и некому!

Вера прикусывает губу, сдерживая стон боли и бессилия. Думай, Смирнова! Борись, пока ты жива! Что говорил Герман, когда подарил мобильный? Поводок, средство слежения? Искать ее некому, единственный человек, кому есть дело — под следствием за решеткой. Тот, чей контакт забит на экстренный случай под цифрой «один». Стараясь, чтобы бандосы не засекли движения, она медленно-медленно сует ладонь под пальто, нащупывает в кармане телефон и жмет кнопку, надеясь, что не ошиблась и выбрала верную.

— Слышь, очнулась что ль? — громила рядом резко дергает вверх за одежду. Зажатый в ладони телефон вылетает из пальцев — экран светится и, кажется, или действительно с той стороны родной голос: «Вера? Вер!» Но Смирнова не успевает сообразить, где заканчивается реальность, а начинаются галлюцинации, выдающие желаемое за действительное.

— У чиксы труба! — орет бандос, перекрикивая блатняк в динамиках, вырывая сотовый из тонких пальцев и впечатывая девушку головой в подголовник переднего сидения. Перед глазами темнеет. Вера сжимается в комок, стараясь спрятаться от дальнейших побоев.

— В харю не бить! — рявкает с переднего Ильич. — Товар не портим!

Она не успевает осознать происходящее — удар по затылку выключает сознание. Последнее, что отмечет гаснущее зрение — сотовый, летящий в открытое окно.

* * *

Вера приходит в себя от жуткой боли — точно тысячи игл вонзились в голову и норовят пробить череп до самого мозга.

— Вылезай, шмара! — длинные волосы намотаны на кулак. Смирнову выволакивают из машины, схватив за хвост. Слезы на глаза наворачиваются сами собой. Ладони впиваются ногтями в гигантскую лапищу.

— Пусти! — Верка воет почти по-звериному. — Помогите! Пожар! Твари!

Кричит бессвязное, брыкается, верещит предельно громко, пока ее не вздергивают за волосы и не зажимают ладонью рот. Тогда Смирнова кусает — истово, до крови, наслаждаясь криком боли врага. Размахивает руками, целясь в глаза противников, но их больше, они сильней. Макушку режет так, точно снимают скальп. Лысый ухмыляется, довольный зрелищем, а громила бьет под дых кровоточащим кулаком, и мир меркнет уже в который раз.

* * *

Она в аду. В нем нет котлов, пламени и чертей. Лишь зеленое сукно бильярдного стола и полированный кий в руках того, у кого сам дьявол в помощниках. Весь ужас прошлого, весь страх пережитого накатывает с новой силой в этой комнате — той, где