Без права на счастье - Катерина Крутова

ее распяли Ильич с Кравчуком. Под этим столом она зажимала уши, прячась от истошных криков Шланга. Эту барную полку она расшибла своей спиной. Неужели в целом мире не нашлось другого места? Но по азарту в глазах лысого ясно — ее страх — его наркотик. Жертва должна бояться и страдать. Вера едва жива от ужаса, но озирается, оценивая степень пиздеца. Полный! Пальто с нее уже стянули. Один сапог потерян, юбка задрана, так что цвет белья не секрет, блуза расстегнута нараспашку. Не похоже, что раздевали, вероятно, просто не церемонились пока волокли. Из хороших новостей — они вдвоем, бандосы из мерина куда-то делись. Вот только, есть ли у нее шансы против бывалого садиста-рецидивиста?

Ильич так же, как и Радкевич читает ее без проблем:

— Кореша за куревом и бухлом рванули. Но не ссы — оставлю им от тебя чуток на закусь. — Мерзкая рожа ухмыляется, смотрит на нее, сверху вниз. Верка валяется на полу, как сломанная кукла, отброшенная наигравшимся ребенком. Ее кинули прямо у входа, не заботясь о виде и удобстве. Она — вещь, товар. Почему-то это брошенное в спину определение всплывает в мозгу спасением:

— Испортишь товарный вид, Граф спасибо не скажет, — девушка пытается подняться, незаметно толкая дверь босой ногой — створка поддается. Не заперто! Ильич настолько верит в ее беззащитную слабость и собственную неуязвимость?

— Умная, да? — кий молниеносно оказывается у девичьего лица. Давит в трахею на горле, вынуждает вздергивать подбородок, задирая голову. — Биксам слова не давали!

Дыхание перехватывает, когда древко жалит между ключиц. Вера хватается за горло, как рыба, выброшенная на берег, открывая и закрывая рот.

— Есть масса способов причинить боль и тысяча мест на теле шмары, куда никто не взглянет. Прошлый раз было скучно. Сегодня исправим, — Ильич откладывает кий на стол, расстегивает и выдергивает из брюк кожаный ремень и вынимает откуда-то из-за спины ствол.

К Вере возвращается дыхание и способность двигаться и соображать. Если она хочет хотя бы попытаться выбраться из этого кошмара, других шансов не будет — надо найти способ сбежать сейчас, пока они с Ульяновым вдвоем. Прислушивается — за дверью тихо. Кажется, действительно одни. Едва уловимые движения девушки бандит истолковывает сходу:

— На хер ты никому не сдалась. Сидит твой Варшавский, очко соседу по нарам вылизывает своим поганым ментовским языком.

— Он не мент! — глупое уточнение, точно это имеет значение сейчас.

— Мент, гэбист — все одно волчара позорный. Некому больше твою задницу прикрывать, — мужчина хватает Веру за руку, дергает вверх и притягивает к себе. — Скоро ты про него даже не вспомнишь! Как Любка — бывшая его на коленях умолять станешь, лишь бы я тебя во все щели выебал! — Ильич впивается в сжатые губы, кусает, терзая языком. Смирнова отбивается, пытается вырваться из жилистых жестких рук, увернуться от мерзости и боли вероломных поцелуев — рот горит, к слюне примешивается солоноватая кровь, а сильная жестокая тварь продолжает в буквальном смысле жевать ее, точно собирается съесть.

— Вот так! — мужик откидывает внезапно, так, что девушка врезается спиной в бильярдный стол.

— На колени! — ремень свистит хлыстом, пряжкой вонзаясь в бедра, разрывая тонкий капрон, оставляя синяки и раны. Удержать крик сложнее, чем устоять на ногах. Но Вера прикусывает и без того кровоточащую губу — она не даст ублюдку желаемого. Только Ильич лыбится довольно, облизывается, поглаживая себя между ног. Визжащая и страдающая она заводит его так же, как прячущая крик и боль за иллюзией стойкости. Чертов садист-вампир!

— И не таких ломали, — с хриплым смешком ремень стегает, целясь выше. Смирнова инстинктивно отклоняется назад, но острый метал пряжки задевает грудь, вырывает с мясом пуговицы, рвет тонкую ткань блузы. Вера одновременно пытается прикрыться и запрыгнуть на бильярдный стол — подальше. Она же нужна ему живой?! Или нет?

— Кричи!

У нее почти получилось залезть на стол, но Ульянов резок и шустр — хватает за щиколотки, обвивает ремнем, пытается стреножить. Девушка лягается, целится в пах, пинает. Оставшийся сапог слетает с ноги, неожиданно попадая бандиту в лоб. Это дает долю секунды замешательства, которой хватает вырваться и отползти по зеленому сукну дальше, из радиуса действия жестоких рук и жалящего ремня. Вера пятится, молясь о спасении и воя от ужаса, но все — про себя, молча. Отвечая на похоть взгляда и охотничий азарт преследователя пронзительной решимостью биться до последнего.

— А ты с яйцами. Сразу и не скажешь, — усмехается лысый. — Другая уже на карачках пощаду молила. Думала, отпущу.

Не надо пояснять — кто другая. Изуродованное тело на фото — ожоги, укусы, раны — Люба Варшавская.

— Товар нужен живым, нет? — Вера тянет время, наконец-то нащупав руками за спиной хоть что-то полезное — пирамиду шаров.

— Переживет его Сиятельство, если заиграемся. Кто вас, шмар, считает? — на тонкий губах ухмылка, а в девичьей ладони тяжелая сфера с цифрой два на белом боку.

— Н-на! — шар летит в усмехающуюся рожу. Мажет, едва задевая ухо, но заводит и злит противника.

— Становится веселее, — Ильич отбрасывает ремень и разминает с хрустом пальцы. А Смирнова продолжает бомбардировать шарами, отползая к дальней стороне стола. Она мажет, лишь один раз попадая в ногу противника, шипит от обиды на суку-судьбу, но твердо знает, что не сдастся без боя, даже если шансы ее в этой схватке определены и ничтожны. А противник уворачивается, перемещается вокруг стола, быстро, едва уловимо меняет положение — играет с ней, как сытый, уверенный в добыче кот с обреченной на неминуемую смерть мышкой. Из десятка шаров в Ульянова попадает два, и только один из них в лысую башку.

— За этот заплатишь, — он констатирует почти беззлобно, как само собой разумеющееся, и кружит — ближе с каждым шагом. Вера пятится, чувствуя, как сжимается мир, ограниченный зеленым сукном и хищником, жаждущим крови. Ее крови.

— За что заплатила Люба? — впервые сказанное вслух имя погибшей жены Германа горчит на окровавленных губах. Но Смирнова тянет время, постепенно передвигаясь по столу туда, где за спиной незапертая дверь.

— За мусора своего, — выплевывает бандос.

— С ней ты тоже заигрался? — рука за спиной нащупывает что-то холодное, металлическое, совсем не похожее на бильярдный шар. Ствол Ильича!

— Насчет той биксы был четкий наказ — следака проучить.

— Радкевич приказал убить жену Варшавского? — Вера сжимает в ладони рукоять пистолета. Только бы лысый не понял своей оплошности, только бы не заметил, что она вооружена. Отвлекая внимание, девушка говорит, превозмогая страх. — Граф мстил?

— Ишь, догада. Граф, да не тот. Графьев много, приказчик один. Прошлый круче и боевитей