Без права на счастье - Катерина Крутова

пощечин и кулаков. Вера несколько раз открывает и закрывает рот, сдерживая крик, слезы, мат — все эмоции, которые готовы вот-вот выплеснуться на злобно сверлящую ее взглядом мать. Впивается в руку Варшавского, одновременно сдерживая его и себя от необдуманного. Но Герман удивительно спокоен. Обнимает за плечи и бросает почти равнодушно (если не знать, что так ровно и без эмоционально в его мире звучит ненависть):

— Спасибо за беседу. Мы уходим. Всех благ, Анна Николаевна. Прощайте, — он подает Вере пальто, подхватывает спортивную сумку и, отворив дверь, первой выпускает девушку.

— Вероника! — кричит вслед мать, но замолкает, остановленная взглядом Германа:

— Вы сказали и сделали достаточно. Не стоит продолжать, — он закрывает дверь. Слои ДВП* (древоволокнистая плита — самый распространенный материал для входных дверей в СССР), утеплителя и рваного дерматина не могут заглушить истерические крики из двухкомнатной квартиры на шестом этаже панельной высотки.

— Поехали домой, — Варшавский наклоняется и целует влажное от слез лицо.

* * *

Пятого января она должна уехать — отец Ингвара Даля организовал для сына и его друзей домик где-то в Карельской глуши, в надежде уберечь единственное чадо от необдуманных поступков. Пока двоих подстреленных Герману удается каким-то чудом держать в узде. Возможно дело в запасе алкоголя, привезенного на Кленовую или в раздобытой где-то Варшавским новенькой «Денди»*(игровая приставка к телевизору) с двумя джойстиками. Леха с Ингваром временно отложили реальные разборки и режутся в «Mortal combat». А Верке рядом с Германом все проблемы кажутся пустяковыми — он справится, разберется со всем и спасет ее, как делал уже не раз. О матери девушка старается не вспоминать, хоть скандал при расставании и скребет на душе, отпуская лишь в объятиях мужчины. Варшавский как чувствует, обнимая при каждом удобном, и не особо удобном случае. В маленькой двухкомнатной квартире почти не осталось мест, где они бы не любили друг друга: на кухонном столе и в ванной, стоя в прихожей, не успев добраться до постели, на диване в зале и даже на полу, свалившись с неудобных подушек и решив не прерываться. В мире за дверью — жестокость и боль, на каждом шагу опасность, предательство, смерть. Но здесь, в ограниченных стандартными панелями сорока четырех квадратных метрах можно позволить себе быть просто счастливой и любить взахлеб. Она еще не готова произнести заветные три слова вслух, но уже знает — между ними не просто страсть. Сильное всеобъемлющее чувство наполняет каждый день особым смыслом и дарит необыкновенные эмоции каждому прикосновению, взгляду, слову.

Вечером третьего января, загадочно улыбаясь, Герман протягивает ей миниатюрную картонную коробочку — внутри ключи.

— Что это? — Вера удивленно разглядывает пластиковое сердечко брелка, в котором переливаются золотые блестки. Точно такое же у нее было в детстве — все девчонки двора завидовали черной завистью и умоляли подарить.

— Ключи от квартиры, чтобы ты знала — тебе всегда есть куда вернуться. А брелок можешь выкинуть, в ларьке не из чего было особо выбирать.

— Ты предлагаешь жить вместе? — девушка заглядывает в серые глаза — там веселье и такая теплота, что хочется зацеловать, повиснув на шее.

— Мы уже живем. Разве нет? — Варшавский гладит по щеке.

— Это другое, — Вера нерешительно протягивает руку, касаясь ключей.

— Думаешь? — губы изгибаются в ироничной улыбке. — Мы вместе. Сейчас не время усложнять. Только если ты… — на короткий миг на лице мужчины проступает тень сомнения, но девушка тут же прогоняет ее нежным благодарным поцелуем.

— Я согласна. Конечно, я согласна, — улыбается, думая про себя, что счастлива так, точно ее только что позвали замуж.

— Тогда поехали, отпразднуем. Завтра начнется рабочая неделя — будет не до того. Я столик в «Тет-а-тет»* (открывшийся в 1993 м культовый ресторан в Петербурге, где столики были только на двоих, а пианист за роялем играл «Tea for two») заказал.

Но до ресторана они не доезжают. На выезде из городка дорогу джипу перегораживают две машины с мигалками. Еще одна поджимает сзади.

— Не высовывайся! — командует Герман, вытаскивая из бардачка ствол.

— Откройте дверь и медленно выйдите из машины, держа руки на виду! — звучит по громкоговорителю.

— Что происходит? — Вера в панике хочет услышать ответ от Варшавского, но мужчина пожимает плечами, один за другим набирая в сотовом номера. Впустую — все без ответа.

— У вас пять секунд или мы откроем стрельбу за сопротивление при аресте! — хрипло надрывается матюгальник. Герман сует свой телефон Смирновой:

— Дозвонись Игорю, скажи, меня повязали. А сейчас без глупостей. Делай, что прикажут, на рожон не лезь, чтобы я не сказал и не сделал, поняла?

Вера молча впивается пальцами в сильную мужскую руку — не пустит! Она его ни за что не отпустит.

— Три. Два. — Ведет отсчет громкоговоритель.

— Я разберусь. Верь мне, — вырвав ладонь и не взглянув на прощание, Варшавский открывает дверь и выбрасывает на дорогу пистолет:

— Я без оружия! — кричит, выходя с поднятыми руками. Вера в ужасе смотрит, как в свете фар возникают темные фигуры с автоматами наперевес. Сквозь сковывающий ужас и страх за любимого пробивается последний отданный им приказ — позвонить. Пальцы дрожат, нажимая кнопки в поисках нужного контакта. Даль не отвечает. Раз. Второй. На дороге Германа уже роняют лицом в асфальт, выкручивая за спину руку, светят фонарями в салон.

Третий звонок и из динамика слышится:

— Гер, даже в сортир сходить не дашь! Что случилось?

— Его повязали! — Вера тараторит с предельной скоростью. Ее уже увидели — двое идут к машине, тянут руки к пассажирской двери, наставляют ствол…

— Машины милицейские, все с автоматами. Мы на западной дороге в сторону Питера. Я не знаю… — Даль что-то спрашивает, но она уже не слышит. Незнакомый мужик вырывает телефон из рук:

— Заканчиваем базарить, гражданочка. С ним еще девка! — кричит, обращаясь к кому-то за полосой света.

— Выходи давай, и без фокусов, или как кавалер твой рожей в сугроб ляжешь, — это уже Смирновой. Она слушается, прижимая к груди сумочку, где подаренный Германом телефон и ключи от их дома.

— Что за баба? — спрашивают из темноты.

— Ничего. Просто снял на вечер, — через разбитую губу цедит Варшавский уже на ногах. От сказанных слов Вере больно, но она молчит. Лишь смотрит в серые глаза, не в силах оторвать взгляд.

— А чего пялится на тебя влюбленно? — рыкает мент, стоящий у Германа за спиной.

— Таких легко влюбить. Надо просто быть чуть меньшим мудаком, чем окружающие, — Варшавский сплевывает на дорогу и равнодушно отворачивается. Молодой ржет, а старший толкает задержанного в спину:

— В участке поговоришь. Ишь, шутник нашелся, — а после меряет Верку пристальным