Без права на счастье - Катерина Крутова

Задавать вопросы о происходящем девушка избегает. Достаточно того, как Варшавский смотрел, когда она отказалась остаться на квартире. Ждать в неведение — худшее, что можно себе представить. Одной — нервно и страшно, а рядом с ним и все зло мира кажется не таким уж непобедимым. Потому большую часть дороги они едут под радио:

— Черные сказки белой зимы

На ночь поют нам большие деревья

Черные сказки про розовый снег

Розовый снег, даже во сне

А ночью по лесу идет Сатана

И собирает свежие души

Новую кровь получила зима

И тебя она получит, — поет в динамиках «Агата Кристи». Смирнова вслушивается в слова, чувствует, как дурное предчувствие поднимает дыбом волоски. Трясет головой, прогоняя дурацкие мысли — это просто песня, ничего личного. Но когда джип Варшавского сворачивает в знакомый проулок, девушка вжимается в сидение и бледнеет, точно увидела призрака.

— Куда мы едем? — в голосе дрожь.

— Ты все правильно поняла, — Герман останавливается перед двухэтажным бараком на Кленовой. Тем самым, где обитал Шланг и его бригада. Вера не успевает спросить или впасть в истерику — Герман уже разворачивает к себе лицом:

— Там безопасно. Братва сидит, лежит в могиле или свалила от греха подальше. Кравчук мертв. Здесь будут искать в последнюю очередь. Поняла?

Конечно, она кивает. Вот только эти несколько шагов до двери с кодовым замком стоят всей чертовой силы воли, какая у Смирновой есть. Варшавский терзает сотовый, пытаясь дозвониться до Лехи или Даля. Никто не снимает трубку.

— Да чтоб вас! — Герман наугад давит кнопки кода.

— Двенадцать ноль три, — на автомате подсказывает Вера, — мой день рождения.

— Жди здесь, — мужчина вытаскивает пистолет, одновременно распахивая дверь и отталкивая девушку за спину. Внутри никого. На лестнице свет. Двери в квартиры на первом закрыты. Герман толкает их по очереди, убеждаясь — заперто.

Наверху орут громко и явно нецензурно, хотя смысл не уловить — не по-русски. Стараясь не шуметь, Варшавский шагает на лестницу.

— Стой, где стоишь! — командуют со второго. В обычно задорном мальчишеском голосе внезапная сила, правда с львиной долей истеричной нервозности.

— Спокойно, свои, — плечи Германа расслабляются, но ствол в карман он прятать не спешит.

— Лешка, это мы, — подает голос Вера.

Вздох облегчения звучит громче звука шагов. В бывшей хате Кравчука разгром — обыск перевернул все вверх дном, а прибираться некому. Поперек прорезанного в нескольких местах матраса (похоже, проверяли нет ли чего внутри) на животе со спущенными до колен джинсами лежит Ингвар Даль, а над ним колдует молчаливая медсестра, знакомая Верке по неделе заточения в квартире напротив. Мужчина периодически шипит и матерится на шведском, а женщина обрабатывает антисептиком его кровоточащую ягодицу.

— Серьезно? Тебя подстрелили в задницу?! — с порога оценив происходящее, Варшавский облегченно ржет:

— Либо тебе достался самый косоглазый и криворукий киллер в мире, либо это намек засранцу держаться подальше.

— Его Алекс спугнул, — с неохотой отвечает швед и раздражается длинной тирадой на родном языке, когда медсестра заливает в пулевое отверстие шипящую жидкость.

На вопросительно выгнутую бровь Варшавского Алексей нехотя поясняет:

— Да терся хмырь какой-то непонятный у подъезда. На свет не лез, шапка до глаз натянута, в черном весь. Игорь Викторович уже из машины вышел, а я как жопой почуял — за ним следом…

— Теперь и ты, Игоряш, жопой чуять сможешь — вон, две лишние дырки как раз появились, — Герман хмыкает, а Лешка кратко ржет, кривясь и хватаясь за бок.

— Покажи! — в голосе опять командные нотки, не терпящие возражения. Парень подчиняется, и Верка не сдерживает сдавленный вздох — кожанка водителя простреляна, черная футболка мокрая от крови. Герман задирает ткань, кривится — в боку Алексея дырка от огнестрела.

— Я в норме, — парень пытается отстраниться, но вырваться из рук Варшавского не так-то просто.

— Бросайте голозадого симулянта. Здесь извлекать надо!

Медсестре дважды говорить не приходится — быстрое пальпирование, укол обезбола и длинный тонкий пинцет, введенный в рану.

— Органы не задеты, вроде, — шипит, превозмогая боль, бледный как полотно Леха.

— Молись, чтоб так, — Герман вовремя замечает схлынувшую с лица Верку. От вида крови и запаха медикаментов ее шатает. Приходится схватиться за барную стойку, чтобы не бахнуться в обморок.

— Вер, присядь. Не бойся, опозоренная жертва киллера приставать не будет. Верно я говорю, Игорек?

Ингвар пытается занять более приличную позу, что со спущенными штанами удается с трудом.

— Я с вами не закончила! — неожиданно властно рявкает медсестра, пресекая попытку Даля хотя бы натянуть трусы на голую задницу.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа. Быть может нам пора обсудить стоп-слово? — мужчина подмигивает девушке, скалясь в улыбке опытного соблазнителя. Куда девать глаза Верка не знает — с одной стороны бледный, но держащийся в сознании Леха и гора кровавых тампонов у его ног, с другой голая поджарая задница шведа, и разглядывающие ее с явным интересом голубые глаза. А между всеми этими подстреленными собранный, резкий Герман, раздающий четкие указания, но не задающий вопросов. «Ждет, когда уйдет медик, чтобы не было лишних ушей?» — доходит до Смирновой, поднявшей с пола барный табурет и устроившейся у самой двери.

Полчаса спустя все промыто, зашито и заклеено несколькими слоями марли и пластыря. Лишь вручив молчаливой медсестре солидную пачку зелени и проводив ее до низа, Герман замирает в дверях статуей бога праведного возмездия.

— Ну?! Я готов насладиться всей глубиной твоей тупости! — серые глаза метают молнии, способные испепелить на месте. Ингвар в ответ злобно щурится и сопит, как обиженный малец.

— С кем встречался? Кому звонил? Шувалову? Радкевичу?

— Обоим, — нехотя бухтит швед.

— Нда, как ты вообще дожил до сознательных лет с таким шилом в заднице?!

— Отлично дожил. Весело, — кривясь и придерживая штаны, Даль поднимается с кровати, с вызовом встречая ледяной взгляд Варшавского. — Но они мне оба за этот ответят!

— Око за око, жопу за жопу? — усмехается Герман.

— Именно, мой скучный рассудительный друг.

— Тебя почти прибили из-за твоего безбашенного веселья.

— Nära skjuter ingen hare* (шведская поговорка «почти подстрелил — значит кролика нет», в русском аналоге «чуть-чуть не считается»). Еще поглядим, чьего кролика подадут к обеду.

* * *

На Кленовой Верка больше молчит и даже слушает в пол уха. Все здесь напоминает о прошлом. Зеркала, где отражалось многократно повторяющееся насилие, кровать, помнящая ее жертвенную покорность и жестокие ласки Кравчука, пол, ползая по которому она молила о пощаде. Ее личная Голгофа. Мучения, которые почти остались в прошлом. Почти, потому