Без права на счастье - Катерина Крутова

кровать, лишь остатками силы воли он удерживается на краю пропасти. В этот раз «нет» не принимается, и откладывать дальше — некуда. Последняя преграда их близости должна вот-вот рухнуть, но… Он еще может не торопиться — выдержки хватит на несколько минут. Если бы не Веркино прошлое, она бы давно стонала под ним — яростным, жадным, ненасытным. Он бы не спрашивал, не медлил — брал, со всей силой одолевающего желания. Вот только с этой девочкой с невозможными фиалковыми глазами и поразительной стойкостью к перенесенной жути хочется быть лучшей версией самого себя.

Верка ластится, ошалевшая от ласк, пьяная от поцелуев, податливая умелым рукам. Больше нет преград — ладони сжимают ягодицы, скользят, размазывая по промежности вязкий сок. Пальцы то и дело массируют клитор, вибрируют, вырывая сладкие, будоражащие душу стоны. Она впивается в его плечи, обжигает шею прерывистым дыханием, подается навстречу ласкам, но сама лишь целует, хотя явно чувствует всю силу его возбуждения.

— Вера… — дальше тянуть — преступление против природы. Герман разрывает поцелуй, отстраняется, заглядывая в девичье лицо. Прикусанная губа, а в глазах испуг и предвкушение. Миг — и он повалит ее на спину на покрывало и войдет в жаркое лоно. Один краткий миг. Вера все читает в потемневшем от страсти взгляде и успевает первой. Чуть приподнявшись, помогает рукой, направляя в себя гладкий эрегированный хер. Замирает, когда входит головка, слышит едва уловимый одобряющий вдох и седлает, глубоко и полностью принимая мужчину в себя.

Варшавский тут же толкается в ответ, больше не в силах сдерживаться, но девушка сжимает бедра, обвивает самыми крепкими и самыми требовательными объятиями, выдыхая в поцелуй:

— Подожди… — ей нужно время. Принять, привыкнуть, позволить себе жить в удовольствие, а не в страх. И Герман терпит — целует, гладит, шепчет какую-то ерунду. Кажется, называет «сладкой», «хорошей», «своей». А когда мышцы влагалища расслабляются, отпуская хватку, начинает двигаться — размеренно, неторопливо, давая возможность выбрать темп.

— Смотри на меня, — просит, вынуждая открыть глаза, и Вера проваливается в омут желания, сливается в единое целое с мужчиной, спасшим ее от всего мира и заново открывшем самой себе. Все ее чувства на пределе. Каждая фрикция — откровение, каждая ласка — принятие не мужчины, но новой жизни. Так хорошо ей не было давно, а то и вовсе никогда. Первая любой и первый опыт остались так далеко — не вспомнить.

Внутри жарко. Остужают лишь поцелуи, на которые Герман щедр — он припал к заострившейся груди, посасывает, прикусывает соски, облизывает упругим языком, а руки тем временем на ягодицах помогают ей двигаться в приятном обоим ритме.

— Нравится? — спрашивает очевидное, а Вера мычит в ответ. Говорить уже не получается, каждая попытка слова оборачивается в громкий стон.

Варшавский внезапно меняет позу, подхватывая и ловко укладывая на спину. Он не выходит, но задирает ноги выше — на плечи. Под таким углом Верка ощущает его в полном размере и на всю глубину.

— О-ох, — успевает она одобрительно выдохнуть, прежде чем движения мужчины становятся резче, размашистее, позволяя члену то полностью погружаться в жаркое, текущее лоно, то почти выходить, задевая головкой клитор и вынуждая подаваться бедрами следом, желая продлить контакт.

В глазах Германа больше нет нежности — только страсть и желание. Черный лед жжет, но не пугает — Вера и сама горит, подмахивая в сумасшедшем темпе, становящимся все быстрее.

— Еще, — хрипит, когда мужчина, складывая ее почти пополам, впивается в губы. — Сильнее!

Так надо. Больше не страшно. Не больно, а чертовски хорошо. Демоны прошлого повержены и бегут прочь. Герман не задает вопросов. Вдалбливается так, что кровать стучит спинкой о стену. Тонкие пальцы впиваются ногтями в спину, дыхание перехватывает, внизу — пожар. Верка горит, взрывается сотнями фейерверков, безудержно шепча:

— Да, Герман, да. Да!

Он отпускает ее, распластанную, обессилевшую. Выплескивает семя в белый хлопок пододеяльника и вытягивается рядом, целуя подрагивающее плечо. Вера льнет, обвивая руками, пристраивает голову на грудь. Шепчет благодарно:

— С Новым годом, Герман.

— С новым счастьем, Вер…

17. Январь 95го

Герман выныривает из дремы, разбуженный Вериным поцелуем. За окном еще темень. Спальня освещена лишь уличным фонарем, в свете которого тонкие девичьи черты выглядят неземными. Мужчина ворочается, притягивает к себе для ответной ласки, ощущая, что хоть сам толком не проснулся, часть его готова вовсю стахановскими темпами выполнять и перевыполнять план любовных задач.

Сонная Вера податлива и нежна. Томная, доверчивая, сразу обвивает ногами и руками, едва он оказывается сверху. В этот раз Герман медлителен и размерен. Глаза в глаза, кожа к коже, погружается в нее и сам тонет в ответных ласках. Нарочито долго, мучительно сладко. Пока румянец не заливает нежные щеки, и стоны не превращаются в несдержанные требовательные приказы: «Еще! Да. Так…»

То, как Вера, кончая, произносит его имя, заводит на еще один круг. Но у организма есть и другие потребности.

— Жрать хочу, как медведь бороться, — смеется, высвобождаясь из объятий и натягивая боксеры. — Вот только ресторанными изысками холостяцкая кухня не богата.

Из еды — несколько банок тушенки, пакет макарон и жухлая луковица на подоконнике, пустившая зеленый росток, решив, что весна близко.

— Макароны по-флотски сойдут? — он уже поджигает газ, крупно крошит на чугунную сковороду лук, выворачивает мясное варево и, дождавшись, пока белый жир расходится в прозрачный и жидкий, высыпает туда же пакет «рожков». Перемешав и залив почти до бортов водой из чайника, довольный собой Варшавский подмигивает вошедшей на кухню Вере. В доходящей до середины бедра мужской рубашке, накинутой на голое тело, она чертовски притягательна и желанна. Скажи ему кто полгода назад, что он влюбится в девчонку рэкетира, мужчина бы скривился и поднял на смех фантазера. А теперь как зеленый курсант сгорает от желания и потребности видеть ее как можно чаще, а после сегодняшней ночи так и вовсе запереться от всего мира и недельку-другую не вылезать из постели.

Верка идет, качая бедрами, наслаждаясь отражением своей красоты в глазах смотрящего на нее мужчины.

— Какие ваши планы на девяносто пятый, а, Герман Павлович? — губа игриво прикушена, хитро-прищуренные глаза провоцируют. Дважды уговаривать не приходится — Варшавский уже рядом, усаживает прямо на стол, забирается ладонями под рубаху, целует ложбинку груди в глубоком вырезе — и целой жизни мало ей насытиться.

— Сперва ужин или уже завтрак, учитывая, что на часах семь утра. А после…, — обещанием ладони стискивают округлые холмы, перекатывая между пальцами упругие шарики сосков.

— Как ты съездил? — Вера согласна подождать. Есть тоже хочется нестерпимо, а простое