Без права на счастье - Катерина Крутова

Разум покинул Гошины глаза — в них азарт, почуявшего добычу, и жажда насильника, уверенного в безнаказанности преступления. Но сдаваться без боя Вера не готова:

— Хер тебе по самые гланды, Жора! — колено бьет в пах, а Ломоносовский фарфор разлетается на бело-синие осколки, столкнувшись с усатой физиономией «нормального мужика». Георгий скрючивается от боли. Вера успевает протиснуться между ним и столом и почти добежать до двери из зала, как ее хватают за платье и тянут назад. Ткань трещит по швам, натягиваясь, затрудняя движения.

— Стой, шлюха! Я тебе покажу как настоящие мужики с такими поступают!

Она спотыкается, успевает схватиться за край стола — скатерть сползает на пол, сдернутая девичьей рукой.

— Откуда тебе знать, как поступают настоящие мужики!? Ты-то — дерьмо! — Вера дергает вышитый лен и весь праздничный стол летит под ноги Гоге — разбивается Хванчкара, желто-оранжевым пятном окрашивает брюки «мимоза». Кругом осколки и грязь, удивительным образом только ее вечернее платье не пострадало. Георгий воет что-то нечленораздельное, кидается следом, поскальзываясь на вывалившемся из миски холодце и врезается в едва прикрытую девушкой стеклянную дверь.

Звон стекла, мат, крики боли и, кажется, брызнувшая кровь остаются в большой комнате. Вера не оборачивается свериться с состоянием очередного насильника. Она хватает сумку, где лежит сотовый, впрыгивает в сапоги, срывает с вешалки пальто и кидается прочь из квартиры.

— Убью, сука! — воет вслед окровавленный Георгий, на четвереньках выползая в коридор, но девушка уже летит вниз по лестнице, на ходу нажимая экстренный вызов — кнопку «один».

— Герман! — кричит в трубку, едва услышав краткое «Да». — Забери меня отсюда! Забери сейчас! Забери!

И бежит, перепрыгивая за раз по две-три ступени, меньше чем за минуту оказываясь с шестого на первом.

Варшавский еще не вернулся. Он приедет только завтра — это осознание накрывает, когда звонок разрывается короткими гудками, распахивается дверь подъезда и Верка врезается в мать, волокущую пакет с майонезом, шампанским и зелеными мандаринами.

— Вероника? — Анна Николаевна пытается удержать дочь, схватив за руку, но та уворачивается, грубо отталкивает старшую Смирнову и вылетает из подъезда.

— Что случилось? — кричит вслед женщина.

— Ты случилась! — Верка в истерике не подбирает слова, кричит на весь двор, — и ебырь твой больной на всю голову! Изнасиловать меня хотел!

— Гоша бы не стал… — трясет головой Анна, но дочь не слушает недоверчивые бормотания. Вера бежит прочь, как можно дальше от этого проклятого дома, где не осталось ничего, чем бы она дорожила и никого, кто бы ее действительно любил.

— Ненавижу! — выплевывает она напоследок, громко, горько, и давится рыданиями, давно накопленных, но так и не пролитых слез.

Зажатый в руке сотовый звонит, когда Вера уже сворачивает за угол дома и бредет в распахнутом пальто через сугробы, не разбирая дороги.

— Вера, ты где сейчас? — Герман краток и собран. А она тщетно пытается подавить всхлипы, называя адрес.

— Цела?

— Да, — не считая нервов и синяка на запястье, она не пострадала. По крайней мере ничего не болит, только трясет так, что зубы стучат, а руки с трудом удерживают телефон и сумочку.

— Жди там, через десять минут за тобой приедет мой водитель. Узнаешь его. Мне до тебя добираться около часа. Сейчас отключусь, чтобы его вызвать, но после сразу тебя наберу. Поняла?

Она кивает.

— Вера, ты меня услышала? — вот теперь Герман на взводе и почти кричит из динамика. Конечно, он же не видит ее согласных кивков.

— Да. Я тебя услышала. Кто водитель?

— Шумахер. Твой малолетний Ромео.

* * *

Ездит Лешка по-прежнему, как гонщик формулы один. О том, что эта «девятка» за ней, Верка понимает по безумному форсажу с едва контролируемым заносом, с которым авто входит в поворот.

— Вижу его, — говорит в трубку.

— Даже я его вижу, а точнее слышу, — усмехается с другой стороны Герман. — Понты родились раньше Лехи. Тихо и незаметно — это не про него. Телефон ему дай, чтобы я убедился, что ты села в машину.

«Девятка» резко оттормаживается у автобусной остановки, пассажирская дверь распахивается, а из салона выглядывает знакомое веселое лицо:

— Лимузин подан! — парень улыбается во все тридцать два, а Вера едва не бросается ему на шею. Живой! Но вместо приветствия протягивает сотовый, где серьезный голос Германа дает какие-то указания в миг переставшему лыбиться Алексею:

— Да. Понял. Скоро будем, — Лешка будто в раз взрослеет лет на десять — краткие ответы, сосредоточенный взгляд и даже морщинка между бровей. По всему выходит — Варшавский для него авторитет. Но только Вера подмечает эту метаморфозу, как на мальчишеское лицо возвращается румянец, а выражением становится по-детски обиженным:

— Постараюсь, — бубнит, точно его только что отчитали за шалость и возвращает телефон девушке. Разговор завершен — на экране продолжительность вызова — двенадцать минут и тридцать две секунды. Она почти потратила получасовой лимит за эти шесть дней разлуки. Страшно представить, что вообразил Герман из ее невнятного бормотания, перемежающегося матом и истеричными всхлипами. Но, кажется, усатому Жорику лучше ходить оглядываясь и запираться на все замки.

Леха трогается медленно и едет до светофора со скоростью черепахи, на Веру при это смотреть избегает и продолжает оттопыривать губу.

— Что надулся, как мышь на крупу? — Смирнова, наоборот, не может отвести от водителя глаз — если бы не Лешка, гнить ей сейчас в каком-то притоне, служа подстилкой, таким как Гоша или Шланг.

— Сказано, ехать осторожно. Палыч ясно дал понять, что оторвет и куда засунет, если с тобой что случится.

— Так ты теперь работаешь на Варшавского?

— Не, бери круче, — Леха оживает и, забываясь, рвется с места на не успевший позеленеть желтый. — Я теперь с Шведом!

— Ингваром? — уточняет Вера.

— Вообще-то он Игорем Викторовичем представляется, но да. Обещает взять с собой личным водителем, представляешь? — голубые глаза горят мальчишеским восторгом. Она и забыла, какая у Лешки искренняя и заразительная улыбка. С ним легко, и усатый Георгий в салатах и холодце уже смешон, а не страшен. Десять минут они не говорят о прошлом, но болтают так, словно не расставались и не проходили вместе через ад на Кленовой.

— Вер… — парень смущается, отчего ямочки на порозовевших щеках выделяются еще ярче, — ты круто выглядишь. И это… В общем, я рад, что ты жива.

— Я тоже рада, и… — она подбирает верные, подходящие для всей глубины благодарности слова, но не находит, а просто накрывает ладонь на рычаге передач своей