Без права на счастье - Катерина Крутова

Он прижимается всем телом так, что член толкается между сжатых ног, задевает клитор, размазывает мыльную пену и вагинальную смазку.

— Скажи, ты мне веришь, Вер? — он больше не трогает ее зад, наоборот, обе руки уже ласкают грудь, а упругий горячий хер внизу постепенно ускоряется, не входя в нее, но имитируя акт.

— Верю, — девушка стонет, когда пальцы подкручивают соски, — но мне страшно.

— Я хочу, чтобы ты думала только обо мне. Хочу стереть с твоего тела чужие следы. Хочу обладать тобой, так, чтобы ты забыла о прошлом. Хочу любить тебя всю ночь, — безумные слова, разбавленные поцелуями.

— И я хочу любить тебя, — Вера шепчет в ответ, подхватывая ладонью член, сжимая мошонку, ведя вверх-вниз по стволу, усиливая нажим. Головка то и дело задевает клитор, отзываясь в теле вибрацией удовольствия, трение по нежной коже промежности импульсами наслаждения расходится по телу. Герман по-прежнему не входит внутрь, но толкается все сильнее, сминая грудь, вжимая в стену, ускоряясь так, что хлопки тела о ее зад звучат громче звука воды.

— Прости, не сдержался, — выдает он через минуту, и в руку, сжимающую член, выливается вязкая сперма.

— Ничего, — она сама дышит прерывисто, хотя в этом петтинге ей до финала далеко.

— Зато теперь можем вернуться к исходному плану, — Герман усмехается, разворачивая девушку и сцеловывая с влажного лица слезы недоумения и гримасу недовольства.

— Какому? — она удивленно выгибает бровь, не спеша отвечать на извиняющиеся ласки.

— Медленно и неторопливо доводить тебя до оргазмов.

— Оргазмов? — теперь удивленно вздернуты обе брови.

— А-то. Легко не отделаешься.

* * *

Вера вся в мыльной пене. Герман не пропустил ни сантиметра кожи, только лицо оставил. Ласкающие сильные руки скользят по телу, массируют каждый палец, стирают отпечатки всех, кто когда-либо касался ее. Девушке непривычно — ее брали, использовали, трахали, не считаясь с желаниями и чувствами, но сейчас впервые дарят, ничего не требуя взамен. Робкие стоны, румянец желания, голос, дрожащий от возбуждения — все, что она отдает, когда Герман вынуждает балансировать на одной ноге, приподнимая другую и проглаживая шершавой мочалкой внутреннюю сторону бедра от колена и выше, а там, отбросив вспененную люфу, накрывает ладонью треугольник светлых волос, гладит круговыми движениями, не переставая смотреть в глаза — ловит каждую ее реакцию. Вера стонет, вцепляясь в плечи. Мучительно тянет ощутить его внутри, но Варшавский пытает вожделением, для и для неторопливые ласки. Верино тело реагирует податливо, кажется, превратившись в сплошную эрогенную зону. Его прикосновения, его поцелуи, даже его взгляд — все отзывается колким огнем мурашек, рассыпается дрожью по коже, требует еще и еще. Она не выдерживает — накрывает ладонь, массирующую пах, своей, направляет, надавливая. Пальцы Германа помнят путь — раздвигают губы, обхватывают клитор, срывая громкий стон. Но хочется большего — пустота внутри требует наполнения, проникновения вглубь, силы и близости. Вера направляет мужскую руку, насаживается на указательный и средний, толкается навстречу.

— Моя девочка, — усмехается Варшавский, прижимает, целуя, совершая языком те же движения, что и пальцами внутри. Больше она не думает о прошлом — есть только Герман, не дающий опомниться, окруживший со всех сторон, спрятавший от мира за пеленой влажного пара, есть его губы, срывающие стоны, есть язык, говорящий без слов и есть ладонь, чьи пальцы нашли уже все точки «джи», чем бы это ни было. Вера закидывает ногу на крепкие ягодицы — еще ближе, еще плотнее…

— Еще! — шепчет, прикусывая влажную губу и ловя кончиком языка довольный смешок:

— Ишь какая!

Пусть говорит и думает, что хочет, только не останавливается! Она подгоняет темп, подаваясь всем телом, требуя быстрее, глубже, сильнее и… чуть не падает, не удержавшись на одной ноге, когда перед глазами темнеет, а тело пронзает судорогой удовольствия.

— Гера… — впервые бормочет короткое имя, повисая на любовнике, не в силах даже стоять. Так быстро она не кончала ни разу.

— Сейчас продолжим, Вер, — Варшавский осторожно прислоняет ее к стене и снимает душ, — надо только смыть пену.

— Продолжим? — происходящее в сладком вязком тумане, где лениво даже говорить. Ни сил, ни мыслей — только блаженная нега.

— Я только начал лечение.

Она не успевает удивиться — Герман выкручивает кран, и вместо горячей из лейки хлещет не ледяная, но прохладная, будоража и бодря, заставляя кожу мурашиться, а девушку взвизгивать от неожиданности.

— Ай! Что ты…?! — Вера визжит и хихикает, вмиг пробуждаясь от разнеженной томности.

— Тонизирующий контрастный душ, — Варшавский безумно доволен собой — на губах мальчишеская улыбка, а в глазах черти пляшут джигу. — Ты вся в мыле.

Несмотря на ее слабые и несерьезные протесты, быстро ополаскивает всю, задерживаясь на груди, встопорщившей от холода упругие соски. Здесь Герман прислоняет душ вплотную, обводя ареолу пульсирующими струями воды. Вера жмурится и прикусывает губу — хорошо, хотя только что казалось, лучше не будет. А после мужчина так же использует душ ниже:

— И тут еще мыло осталось, — хитро улыбаются серые глаза, и сильный напор воды омывает набухший клитор. Приходится вновь схватиться за плечи Варшавского. Тело предательски дрожит, а ноги подкашиваются.

— Держу! — с поразительной ловкостью Герман подхватывает ее на руки, умудряясь при этом выключить душ. Мокрую, очумевшую от происходящего и льнущую к груди несет в спальню. Там Верка ежится от прохлады комнаты, усиленной влажным телом. На теле мужчины волоски тоже встопорщиваются. Желая согреть и согреться, девушка обнимает за шею, притягивает и целует, теперь уже сама проявляя инициативу — сразу предельно откровенно, вторгается в рот языком, ласкает губы, втягивая, прикусывая, наслаждаясь каждым моментом и не останавливаясь, даже когда Герман ставит ее на пол, выпуская из рук.

— Погоди, — приходится приложить усилие, чтобы оторваться от Вериных ласк. — Надо тебя обсушить.

Но даже пока он открывает шкаф и достает полотенце, она рядом — в поцелуях, скользящих по скине, в пальцах, сцепленных на широкой груди, в жажде шумного прерывистого дыхания и в алеющих щеках, благодарно трущихся о мужское плечо.

— Еще немного и замурчишь, — улыбается Герман, накидывая на девичье тело полотенце и обхватывая раскрасневшееся лицо обеими ладонями.

— За что ты мне досталась? — шепчет, целуя влажные ресницы.

— В наказание за грехи, — смеется Верка в ответ.

— Согласен так грешить всю жизнь, — она вновь в его руках, податливая, заводящая одним взглядом фиалковых глаз, одновременно порочных и невинных, доверчивых и горящих огнем встречного желания. Герман целует, отбрасывая явно лишнее полотенце, подхватывает под ягодицы, и довольно хмыкает, когда стройные ноги обвивают в ответ, смыкаясь на поясе. Стояк опять такой, что хоть гвозди забивай и, садясь на