Без права на счастье - Катерина Крутова

— Да, ладно, — водитель тушуется еще больше, отдергивает руку и добавляет, — это ж я тебя в ту сауну привез. Так что, считай, просто пытался извиниться за….

Лехе еще труднее, чем ей облачать чувства в фразы. Избитая, истерзанная до неузнаваемости Верка навсегда в его памяти. Девушка понимающе кивает:

— Извинения приняты, — и переводит тему, — как ты собрался заграницу, тебе же еще восемнадцати нет?

— Летом будет! Игорь Викторович обещал учебную визу организовать.

— Ты же не хотел учиться? — иронично хмыкает Вера.

— Так-то в Рашке! Что может тут путяга дать? Ни знаний, ни перспектив. А там меня в колледж устроят, потом где угодно в мире смогу работать. Круто же, да?!

— Круто, — соглашается девушка, внезапно мрачнеющая от туманных перспектив своего будущего. Но грустным мыслям не дано в этот раз разбередить душу. Машина на обочине мигает дальним светом и Леха останавливается, взметая фонтаны свежего легкого снега.

С пассажирского выпрыгивает высокая фигура в короткой дубленке — знакомая смутно, точно не Варшавский. Вера напряженно достает сотовый — вокруг лес и, хотя Леха она доверяет, мало ли что? Но не успевают сомнения укрепиться, как распахивается водительская дверь и Герман Павлович, высунувшись по пояс, машет ей.

Едва бросит на бегу: «Спасибо, Лешка!», Смирнова вылетает под снег, чуть не врезаясь в высокого незнакомца

— Смена пассажиров, — усмехается мужчина в дубленке, старомодно кланяясь и протягивая руку. Вере не до реверансов — взгляд и все внимание приковано к Герман. Он не по погоде раздет — только футболка и джинсы, из салона джипа идет тепло, оборачиваясь клубами пара в холодном воздухе.

— Сударыня, приятно познакомиться. Наслышан и приятно поражен, — тем временем Ингвар, а то, что это он Вера уже догадалась, целует тыльную сторону ладони и смотрит в глаза. Она мямлит в ответ что-то дежурное, а затем вырывает руку, и, не заботясь о приличиях и производимом впечатлении, мчит к Варшавскому. В целом мире только он один — гарантия безопасности и только его прикосновений ждет ее тело.

Герман распахивает объятия, прижимает к груди, целует, не разбираясь: волосы, щеки, лоб, избегая только губ, которые так несвоевременно дрожат от нахлынувшей слабости.

— Я рядом, Вера, рядом. Все позади, — шепчет, делая за ее спиной прощальный знак Ингвару и Лехе, которые уезжают, не дождавшись пока девушка оторвется от своего спасителя.

— Едем! Мы еще можем успеть! — Герман почти принудительно разрывает кольцо ее рук и вынуждает сесть в машину, а после жмет по газам и джип несется сквозь ночь куда-то на городскую окраину. Они останавливаются на проселочной, на пригорке, откуда открывается вид на район в огнях.

— Что мы здесь делаем? — несмотря на жару в салоне Вера все еще зябко кутается в пальто — промерзла, пока ждала.

— Увидишь, — мужчина загадочно улыбается, крутя ручку магнитолы в поисках нужной волны. Динамики отзываются боем курантов.

— Загадывай желание! — подмигивает Герман, беря Верину ладонь в свою. Мысли мечутся, то и дело возвращаясь к ледяным глазам, способным быть такими жаркими, к высеченному из холодного мрамора лицу, сейчас поражающему своей ласковой теплотой. Она загадывает его — неопределенно, без подробностей и деталей, просто рядом, постоянной частью грядущего года и жизни. Облечь желание в слова не выходит, да и Варшавский не дает сосредоточится. На первых нотах мелодии Глинки*(«Патриотическая песнь» Глинки была официальным гимном России с 1991го по 2000 годы. Утвержденных слов у этого гимна так и не появилось) выскакивает из машины и увлекает за собой.

— Гимн надо слушать стоя! — на полном серьезе Герман вытягивается по стойке смирно и с торжественным лицом поет:

— Славься Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот…

Исполнив припев, на Веркино растерянное недоумение мужчина поясняет:

— Привычка с детства. Без гимна Новый год не наступает. Раз нового нормального нет, приходится петь старый.

— Ты — коммунист? — с опаской спрашивает девушка.

— Скорее социалист с буржуазными замашками — заботясь об общем благе, не упускаю личной выгоды.

На вопросительно выгнутую девичью бровь Варшавский поясняет:

— Например, ловил бандитов, а поймал тебя.

— Удачно вышло, — улыбается Вера.

— Согласен, — Герман приобнимает за плечи, разворачивает к себе спиной, а лицом к городу, — а теперь смотри.

— На что? — успевает удивиться девушка, и небо взрывается первым салютом.

— На деньги на ветер, — смеется мужчина, — ночь черна, жизнь тяжела, но праздновать с размахом наш народ умеет.

Город гремит. Сотни дешевых китайских фейерверков раскрашивают полотно темных туч. Одиночные залпы и множественные вспышки озаряют дворы и скверы, куда высыпали встречающие новый год люди.

— Что ты загадала? — дыхание Варшавского опаляет шею, согревает мочку уха, будоражит кровь.

— Отпуск заграницей, — Вера почти не врет. Просто не готова признаться Герману в чувствах. — А ты?

— Поехать домой и заняться любовью с одной очень красивой девушкой.

16. Январь 95го

Всю дорогу до дома ладонь Германа проводит на Верином колене. Гладит, сжимает, то и дело заходит выше, проверяя глубину бокового разреза. Нетерпением вздрагивает стрелка спидометра, ушедшая за отметку в сто, ожиданием томятся искусанные девичьи губы, то поджатые, чтобы сдержать неуместные слова, то приоткрытые вздохом томительного ожидания.

Она ловит его краткие улыбки и быстрые взгляды — то хищные, обещающие страсть, то лукавые, таящие игру и веселье. Вера молчит. Позволяет ладони скользить по ноге, а на подъезде к хрущевке сплетает пальцы — она согласна на все, что будет дальше. Она верит ему. Полностью. Безоговорочно. Но все равно страшно. Не от возможных действий Германа, тут никаких сомнений, но вот в себе Смирнова не уверена. Кажется, есть отдельно она — с желаниями, эмоциями, и чувствами, а есть ее тело — помнящее унижение, боль, ужас. Хочется вновь стать единой, собраться из тысячи осколков, научиться опять любить и жить.

У подъезда Герман не выдерживает. Едва заглушив мотор тянется к ней, накрывает губы поцелуем — пока поверхностным, легким, без глубины и языка, лишь намекающим на ласку:

— Идем? — иллюзия последнего выбора, шанс сказать «нет». Которым она, разумеется, не воспользуется. Но серые глаза ждут, точно у Веры и в самом деле есть возможность отказаться. Она улыбается и молча открывает дверь. К чему слова?

Ладони сцеплены, а пальцы переплетены. В его движениях нетерпение, в ее — согласие. Три оборота ключа в замке. Узкий темный коридор за металлической дверью.

— Добро пожаловать в мой мир, — шепот, прерванный поцелуем в шею, пока руки стягивают пальто и замирают на плечах.

— Вера? — они стоят в темноте, не ступая в полосу лунного света, идущую