Без права на счастье - Катерина Крутова

— А где вы были? — в фиалковых глазах неподдельный интерес и собеседница подсаживается ближе, с готовностью делясь завидным опытом:

— В начале года нас в служебную командировку в шведский офис отправляли. Неделю жили под Стокгольмом. Там такая чистота, все тебе улыбаются, на завтрак красная рыба, автобусы новенькие, ходят точно по расписанию до минуты, прямо как поезда, а в магазинах выбор — я даже представить такого не могла. Одним словом — Европа. Но климат типа питерского — тоже то снег, то дождь. А вот в Турции, — женщина мечтательно закатывает глаза, — море теплое, пальмы…

— Как в Крыму? — Верка вспоминает поездку в летний лагерь.

— Да ну, нет конечно! — презрительно кривится веснушчатое лицо, — в тысячу раз круче! Ты слышала про «ол инклюзив»?

— Не-ет, — удивленно тянет девушка.

— Переводится как «все включено». Ешь, пей сколько хочешь. Креветки, кальмары, вино, пиво, мясо, фрукты — все без ограничений.

— Да ладно! — верится в подобную щедрость с трудом, но круглое лицо смеется над серостью:

— Сама бы не поверила, если бы не проверила лично. Послушай моего совета — слетай в Анталию! Это рай на Земле.

Вера беззвучно повторяет незнакомое название, запоминая. Всю оставшуюся дорогу она слушает про заграничные чудеса, укрепляясь в желании обязательно в отпуске обновить загранпаспорт.

* * *

Знакомый джип ждет у подъезда. Вдохновленная разговором с коллегой Верка едва не выпаливает идущему навстречу Герману: «Ты был в Турции?!», но осекается, наткнувшись на ледяной взгляд. Сосредоточенное лицо серьезно и все игривое безрассудство рассыпается о камень.

— Что случилось? — Вера замирает в шаге, не решаясь прикоснуться, но Варшавский тут же сгребает ее в объятия:

— Рад, что ты в порядке.

— Я ехала на развозке, как ты сказал. Что случилось? — напряженность мужчины заразительна, и в девичье сердце заползает страх.

— Все нормально, Вер, — голос спокоен, но крепость рук на ее спине говорит другое.

— Герман! — сжатые кулачки упираются в широкую грудь, требуют правду.

— Ничего нового. Я опять ничего не смог доказать. Саныч считает меня свихнувшимся параноиком и грезит господством на мировом рынке. Ингвар его восторгов не разделяет, но решающего голоса у шведа нет.

— И?

— И Шувалов планирует пустить голодного лиса в наш курятник.

— Лис — это Радкевич?

Герман кивает, сильнее прижимая девушку к себе. Вера льнет, вдыхая знакомый аромат, ставший гарантом безопасности и надежды. Сцепляет руки на поясе, чувствует мягкость губ на щеке и решается:

— Я кое-что от тебя скрыла…

Варшавский молчит. Лишь перестает целовать и усиливает хватку. Отчего-то страшно повернуть голову и заглянуть в серые глаза. Он не тронет, не причинит боль, но все равно внутри скребет то ли стыд, то ли совесть.

— В клубе, где ты меня нашел, был один разговор. Кравчук спрашивал, когда приедут Ильич с графом, — Вера спотыкается о молчание Германа. Медлит, слушая размеренное дыхание, представляя кару за запоздалое откровение, а после оправдывается:

— Сначала я решила, что граф — это Шувалов. Но Атос — это же Владимир Радкевич, да?

— Да, — ответ короток и холоден. Холодно становится и ей — Герман больше не обнимает. Отстраняется, скрестив руки на груди и смотрит — изучающее, подавляя силой взгляда, точно пригвождает к месту.

— Ты думала, я собственноручно вручил тебя врагу? — таким тоном можно пронзить насквозь.

— Я не знала, что думать, — Вере хватает сил выстоять под напором и заглянуть в глаза. — Я не знала тебя.

— А теперь знаешь? — в голосе вызов, руки по-прежнему скрещены на груди. — Кем я был для тебя целый месяц — подлецом или идиотом?

— Герман… — так больно ей не было очень давно. Эта сталь во взгляде, этот холод в груди.

— Довольно, Вера. — Варшавский обходит ее, направляясь к машине, — это все меняет.

— Между нами? — губы шепчут в падающий снег. Позади хлопает дверь автомобиля. Неужели он уедет? Вот так просто бросит ее одну у подъезда, оставит леденеть посреди зимы, только за то, что она утаила часть правды, не доверилась ему, как спасителю? Холодно. Так холодно, словно вечная мерзлота прогрызла тонкую подошву туфель и подбирается к сердцу. Которое еще несколько часов назад почти поверило в ласку и тепло, а сейчас, кажется, вновь разлетается на миллион осколков.

— Нет, в подходе к делу, — он обнимает со спины, прижимает к груди, а в ладонях под самым ее носом — коробка. — Открой.

Вера слушается не сразу. Просто впивается замерзшими пальцами в сильные, держащие ее руки и дышит, закрыв глаза. Он рядом. Он не ушел.

— Неужели не интересно, что внутри? — в голосе знакомая усмешка, а губы ласкают ухо, почти целуя.

— Прости, я… — договорить девушка не успевает. Герман разворачивает к себе, вынуждает смотреть в лицо.

— Других секретов нет? Еще случайных фраз, забытых деталей?

— Нет, — Вера мотает головой, но вдруг замирает, оторопело приоткрыв рот, — Это вряд ли важно, но перед смертью отца я встретила Радкевича в здании Политеха. Мы ехали в одном лифте. Я тогда устраивалась на курсы, а он проводил смотр моделей для своего агентства и дал мне визитку. Приглашал на отбор. Больше ничего не было — одна встреча, короткий разговор…

Зачем-то хочется оправдаться перед Германом, но Варшавский не обращает внимания — смотрит, прищурившись и будто неосознанно гладит пальцами по щеке.

— Когда это было?

— В конце сентября.

— В октябре ушла первая партия, — мужчина задумчиво кивает своим мыслям. — Возможно, ты вывела меня на след.

— Так Радкевич — граф? — услышать ответ страшно, но неопределенность еще страшнее.

Герман не торопиться с выводами. Вместо слов открывает коробку — там новенькая Nokia, которая стоит как годовая зарплата. Девушка ахает — сотовый телефон ей не по карману, на одних звонках можно разориться. Но даже просто подержать трубку в руках — очень круто. Мобильный размером с ее ладонь и весит почти как буханка дарницкого.

— Полчаса разговоров предоплачено. Мой номер вбит, как экстренный под цифрой один. Не надумывай лишнего — это не просто подарок. Это эгоистичный поводок и средство слежения. Хочу, чтобы ты всегда была на связи, и носила его с собой. Если что можно по данным вышек вычислить примерные координаты. Поняла?

Вера кивает, а Варшавский продолжает:

— Теперь насчет Шувалова и Радкевича. Кто граф — я не знаю, но выясню. Причин сомневаться в Саныче до сегодняшнего дня у меня не было, но деньги меняют людей, а большие деньги меняют сильно. Я считал Вовку продажной тварью и оборотнем в погонах, но если ты права, и он не просто брал взятки или имел долю, а стоит во главе, тогда нам всем надо быть очень