Без права на счастье - Катерина Крутова

Она краснеет, прикусывая губу, чтобы сдержать стон, когда горячие пальцы медленно движутся вдоль линии шелка к внутренней стороне бедра, приподнимают платье, открывая черный треугольник стрингов.

— Сюда могут зайти… — цепляется за соломинку, зная, что уже не выплывет из этого омута, чувствуя, что хочет утонуть в накатывающей страсти — всем телом и всей душой.

— Не бойся. Дверь открывается изнутри, а ты закрыла защелку. Все продумано для комфорта ВИП-гостей, — в голосе Германа нежность, а в глазах пожар.

— Не бойся, — повторяет мужчина, а после подталкивает, усаживая на стол. — Я не сделаю тебе больно, но постараюсь сделать очень хорошо…

* * *

Под ладонями белая скатерть, в голове сумбур, у ног — Варшавский. Перед ней никогда не стояли на коленях, а вот она за последние месяцы — регулярно. Но то было унижение и горечь, а сейчас…

Герман предельно нежен и мягок, хотя взгляд устремленных на Веру серых глаз темен — желание расширило зрачки, съело радужку. Интересно, ее глаза сейчас такие же? Потому что — она хочет, хоть и боится до смерти того, что вот-вот произойдет. Ладонь мужчины уже между ног, лаская, вымогает раздвинуть колени, подпустить ближе, позволить больше. Но Вера ждет, глядя как платье задирается все выше, уступая умелым движениям соблазнителя. Каждое касание вызывает дрожь, отзываясь в теле электрическим разрядом. А когда губы Германа, помогая ладоням, прокладывают дорожку поцелуев от колена по внутренней стороне бедра — кожа мурашится, реагируя то ознобом, то жаром. В остальном же — Верка, как истукан, лишь вскидывает ресницы и сильнее вгрызается ногтями в стол. Одно то, что не убегает и позволяет себя касаться, уже достижение. От происходящего неловко — нет бы броситься к нему на шею! Сидит куклой, даром, что дышит прерывисто. Но мужчина и не думает торопить, хотя пальцы обеих рук уже под кружевом чулок, приспускают, давая губам пространство для поцелуев. Не кусает, не тянет, не оставляет засосов. Как читает мысли, избегая всего, что может причинить не столько физическую, сколько душевную боль. Лишь ведет кончиком языка по горячей коже, возбуждая все сильнее, так что бедра поддаются, раздвигаясь, уступая неумолимому приближению сладкого, неведомого ранее.

Как девственница! Откуда столько скромности и стеснения?! Вера злится на себя, но ничего не может поделать. Краснеет, бледнеет, не знает, как вести. Варшавский решит, что она бесчувственное бревно!

От путаницы мыслей отвлекает настойчивая ласка. Девушка шумно вздыхает, когда Герман целует ткань трусиков — уже влажных от ее желания. Поддевает указательным тонкую материю и отодвигается в сторону, вынуждая затаить дыхание. Девичье тело непроизвольно напрягается от предвкушения, губы поджаты, а ресницы дрожат. Язык Варшавского касается половых губ, задевает едва выступающий клитор, а ладонь накрывает пах.

— Как тебе нравится? — спрашивает, стоя на коленях между ног, внимательно изучая реакцию.

— Не знаю, — Верка шепчет, а щеки горят от смущения. Она не врет, действительно не знает. По любви в ее жизни был лишь Димон, а тот брал чувствами и непринужденной радостью бытия, особо не заботясь специально угодить. Им было просто хорошо от первозданных, ранее неизведанных чувств. Сейчас же Герман, кажется, искреннее хочет знать ее желания.

— Меня никогда не…

Лизали? Ласкали орально? Делали куннилингус? — пока она подбирает слова, Герман усмехается, а руки мужчины не медлят, стягивают белье, лишая последней защиты. И тут же, не давая опомниться стремятся к самому нежному естеству, раздвигают складки внешних губ, позволяя языку уже не легко касаться, а изучать, надавливая и вылизывая каждый миллиметр.

— О-ох, — бесконтрольно срывается с губ, когда ласка задевает чувствительную точку.

— Нравится? — Варшавский облизывается, отрываясь на миг, но не прекращая ласкать уже пальцами, постепенно подбирающимися к входу в вагину.

— Ммм, — мычит Верка, закрывая глаза, и чувствуя, как к ладоням вновь присоединяется рот. В этот раз целуя, вбирая в себя и набухающие от возбуждения губы, и клитор, вибрирующий от прикосновений, Герман уже не так сдержан — движения языка сильнее, глубже, проникают внутрь, готовя путь пальцам. Сначала одному, а следом двум, трем….

— А-ах! — Вера дергается от внезапной резкости, настойчивости прикосновений. Не к месту память выдает на опущенных веках кадры множественных изнасилований. Пальцы Варшавского внутри вызывают не удовольствие, а фантомную боль прошлого. Девушка дергается, пытаясь отстраниться, сорваться с крючка. Напрягается, стараясь сомкнуть колени.

— Тсс, тише-тише. Все хорошо, — возвращается к ней фраза, сказанная давным-давно в темной спальне на ухо дрожащему от душевного холода и мучительной памяти Варшавскому. Только теперь шепчет Герман, уже вынувший из нее пальцы, и взволнованно смотрящий, как Верка дрожит, готовая опять разрыдаться.

— Мне остановится? — спрашивает серьезно, а она в ответ сильнее мотает головой, отрицая:

— Нет-нет, продолжай. Только… — впервые говорить вслух о желаниях непривычно и сложно. Сквозь смущение звучит, — только без рук, можно?

— Хорошо, — в голосе Германа довольство и поощрение, а ладони покидают девичий пах, чтобы устремиться выше, туда, где сквозь тонкую ткань наметились твердые вершины сосков.

— А так можно? — прищуривается с легкой усмешкой, обхватывая грудь и массируя чувствительные ареолы. Вместо ответа Вера стонет, неожиданно громко для самой себя.

— Будем считать это «Да», — последнее, что срывается с языка мужчины прежде, чем он возвращается к пытке сладким удовольствием, растекающимся волной наслаждения по девичьему телу.

Клитор пульсирует, отзываясь на ускоряющееся, интенсивное вылизывание. Грудь ноет восхитительной истомой, требуя еще и еще вибрации пальцев, ласки сильных ладоней, уже не столько осторожных, сколько настойчивых — сминающих платье, втирающих кружево бюстгалтера в заострившиеся эрегированные соски.

— Да, — хрипло стонут губы. Сдерживаться невозможно. Пальцы впиваются в скатерть, сжимают белый хлопок, пронзают ногтями, кажется, насквозь.

Внизу мокро. От слюны Германа, или это сок ее возбуждения? Поцелуи Варшавского, изредка сменяющие интенсивные движения языка, пошло хлюпают. Но звук этот возбуждает еще сильнее — теперь Верка дрожит не от страха, а от невероятного, не испытываемого ранее желания, сильного настолько, что любое прикосновение отзывается удовольствием, приближающим к оргазму. Но ей жадно хочется большего, растянуть наслаждение, продержаться у самой вершины, куда ее вознесли ласки этого невероятного и такого горячего мужчины с ледяными глазами и выточенным из мрамора лицом.

— Еще! — требует, когда Герман замирает на миг, и улыбается, не видя, но зная — на его губах знакомая усмешка от ее ненасытности. Варшавский медлит, смотрит на нее — взлохмаченный, раскрасневшийся, не спешащий продолжать.

— Пожалуйста… — почти скулит Вера, шире раздвигая бедра, подставляясь магии искусного языка, волшебству чутких губ.

— Ты красиво кончаешь, — улыбается Герман, и едва девушка успевает возразить:

— Я еще не…, — как пальцы сжимают, чуть подкручивая, напряженные соски, а