Без права на счастье - Катерина Крутова

— Боже, Вера… Так, да!

Девичьи пальцы ласкают мошонку, скользят по влажному от слюны стволу, дублируют движения губ, снующих туда-сюда по члену. Язык надавливает и вибрирует, усиливая нажим на каждое несдержанное «да» Германа. Она ускоряется, чувствуя, как трется головка, стирая нежную мягкость губ и мысленно благодаря, что Варшавский, хоть и держит ее крепко, не толкается в самую глотку, позволяя избежать рвотных позывов. Выдержке этого мужчины может хватить на десяток — он отзывчиво принимает, подсказывая свои желания и привычки словами, направляет легкими касаниями, но при этом не делает ничего, что может доставить ей дискомфорт.

— Не останавливайся, — просит, когда Вера начинает чувствовать покалывание в затекших ногах. Губы горят от непрерывного трения, движения все быстрее. Эрекция на пределе, член занял весь рот, ладонь сжимает яички, одновременно гладя промежность. И Герман кончает и с громким, похожим на сдерживаемое рыдание стоном, изливается чуть сладковатой спермой, дрожа и склоняясь к девушке для крепких объятий.

Они сидят на полу, раскрасневшиеся, взлохмаченные. Она в задранном платье, он с выбившейся из расстегнутых брюк рубашкой. Их поцелуи нежны, их ладони сплелись пальцами, и весь мир за пределами ВИП-зала перестал существовать. Герман расслабленно нежен, и Вера ластится в ответ, чувствуя, как внутри расправляет крылья новое чувство, пока безымянное, но очень похожее на счастье.

* * *

Первые тосты и закуски Герман и Вера пропустили, вернувшись в зал напоенный ароматами котлет по-киевски и свинины по-французски.

— Как я выгляжу? — в который раз спрашивает девушка, перед тем как откинуть бархатную портьеру и предстать перед любопытными взглядами коллег.

— Лучше всех, — улыбается Варшавский, приобнимая за талию и оставляя на щеке легкий поцелуй, — но лимон бы тебе съесть не помешало — лицо больно довольное.

— Тебе тоже, — смеется Верка, жалея, что невозможно дольше задержаться в полумраке ВИП-зала. В толпу людей и шумный праздник совсем не хочется.

— Мне придется тебя оставить, — Герман вновь собран и по-деловому серьезен. — У нас с партнерами не закончен разговор.

— Разговор о сломанном носе?

— Сломанный нос, надеюсь, в наш бизнес больше не сунется. Хотя, зная Радкевича, можно ждать любой подставы. Держись от него подальше, Вер.

— Почему? — она вспоминает с какой готовностью Алинка нырнула в объятия малинового пиджака Владимира Феоклистовича. Если он опасен — не стоит ли предупредить помощницу юриста?

— Пока я могу только носы ломать, но не доказывать причастность Вовки к…, — Герман осекается, обводит зал подозрительным взглядом, а после еще раз целует ее — жарко в губы, при десятке устремленных на них взглядов. Верка столбенеет на долю секунды, не готовая к такому публичному признанию близости, а после отвечает, обвивая за шею руками, отдаваясь поцелую со всей силой еще не угасшей страсти. По хер на всех. Пусть смотрят. Пусть перемывают кости. Пусть шепчутся за спиной. И без этого поцелуя давно ползут слухи, а сплетники их с Варшавским в курилке перетрахали во всех позах, в таких подробностях, точно свечку держали. Теперь будет что обсудить за кофе. Она с ним. Остальное не имеет значения. И губы открываются, позволяя языку любые вольности.

— Не сейчас, — усмехается Варшавский, отстраняясь, — а то придется запереться с тобой до конца застолья. Вернусь, продолжим, обещаю. Еще захочешь, чтобы я отстал.

— Не захочу, — на выдохе в губы, а после едва слышное, — ты вернешься?

— Постараюсь. Но если нет — езжай с остальными. Развозка доставит до дома.

Он уходит стремительной походкой, не реагируя на вопросительный взгляд Лидии Шуваловой, резкостью движений вынуждая официантов вжиматься в стены, уступая дорогу. Когда за Варшавским закрываются стеклянные двери, ведущие в зал, все внимание переключается на Верку — оно буквально жжет сквозь платье, заставляет щеки алеть, а руки мучительно стискивать сумочку. Под защитой Германа ей нипочем целоваться на виду, но сейчас хочется спрятаться от расспросов и любопытства. Вера с трудом гасит порыв кинуться к выходу. Нет! Такого удовольствия наблюдателям она не предоставит. Плечи расправлены, грудь вперед, длинные волосы отброшены за плечи — от бедра! Все-таки, она — королева. Хоть и падшая, хоть и бывшая, но после того, что только что произошло в ВИП-зале, она, кажется, может пройти с высоко поднятой головой с десяток метров по гладкому мраморному полу — ровно столько нужно, чтобы выйти на широкий, выходящий на набережную балкон. Там — никого, лишь Питер в огнях и спасительная сигарета в дрожащих пальцах.

— Быстро ты его охомутала, — высокомерный, застающий врасплох голос — Шувалова собственной персоной! Вера от неожиданности давится дымом, попавшим не в то горло.

— Это не то… — начинает она.

— Что подумали все собравшиеся восемьдесят человек? — продолжает Лидия Александровна, подходя ближе и опираясь о перила. Ее движения неторопливо медлительны, точь-в-точь как у младшего брата.

— Меня не ебет, кого ебет Варшавский, — сообщает женщина, и до Веры доходит — начальница пьяна в мат. Иначе бы выбирала выражения цензурнее и приличнее. — Но стервец ловко пометил территорию от других кобелей.

Даже спрашивать о ком она не надо. Шувалову несет по рельсам алкоголя — поток слов не остановить.

— Такие девки, как ты не знают, что такое холодная постель. А на таких, как мой Сашка сами запрыгивают.

Эту реплику Вера не может оставить без ответа:

— Я не на кого не запрыгивала.

— Ой, не пизди! С тех пор, как у брата появились деньги, он редко спит один. Всегда найдется шалава, которой толщина кошелька важнее длины хера и красивой хари. И это при том, что любой боров в свинарнике Сане даст десять очков форы. А про Ингвара и Володю что говорить — мужики видные, неудивительно, что у обоих член в штанах бывает реже, чем в щели какой-нибудь фотомодели. На хер ему не всрались чувства, верность, мудрость — подавай доступную тупую куклу на ночь.

В голосе Лидии — обида и горечь отверженной женщины, но Вере нет дела до личной жизни начальницы. Волнует ее другое:

— А Варшавский?

— Герка-то? Временами, трахает каких-то простипом, конечно. Надо же куда-то сливать. Но никого близко не подпускает. Однолюб. За Любкой своей еще в училище бегать начал. Для курсантов и училок тогда мода была — танцы устраивать, ну или для будущих военных и медсестричек. Логика такая — мужика распределят в самую жопу страны Советов, а жена учительница или медработник в любом военном городке пригодится. Любава как раз в педагогическом училась. На танцах и познакомились. Тогда же он Володе первый раз нос сломал. Подрался с лучшим другом из-за девки. Ты на нее похожа, кстати.

Вера удивленно