Без права на счастье - Катерина Крутова

язык сливается с клитором в неистовой пляске огненного танца страсти. Тело пронзает, сводит судорогой сильного оргазма, выгибая дугой навстречу коленопреклоненному мужчине, срывая с губ неразборчивое сквозь протяжный стон имя:

— Герман… — Вера шепчет, распластавшись на скатерти, чувствуя, как под кожей мириады звезд взрываются и рассыпаются фейерверками восторженного наслаждения.

— Вера, — он уже стоит рядом, откидывает с влажного лба прилипшие локоны, очерчивает приоткрытые губы, смотрит безотрывно так, что, кажется, она сейчас кончит второй раз от одного взгляда. А потом целует, оставляя на губах влажную сладость. Теперь девушка отвечает — податливо, откровенно, не таясь более. Куда теперь прятаться и бежать? Сейчас она готова на все — нет прошлого, нет боли, есть настоящее вне времени и пространства, а в нем Герман, понимающий без лишних слов.

Лежащей на столе Вере открывается прямой обзор на ширинку Варшавского, все еще бугрящуюся эрекцией. Не спрашивая, девушка тянет руку к ремню, отщелкивает пряжку, но мужчина останавливает, накрывая ее ладонь своей:

— Что задумала?

— А ты? — очевидный вопрос понятен без уточнений. Она должна, точнее нет, она хочет отблагодарить, но Герман не спешит принять предложенное.

— Это не рынок, Вер. И не обмен. Ты не обязана. Принцип «ты мне — я тебе» отдает гнилью и эгоизмом. Не чувствами…

— Но… — пальцы расстегивают пуговицу и тянут молнию вниз, — если я этого хочу? Ты будешь изображать недотрогу?

Теперь усмехается уже девушка, перевернувшись на живот и наблюдая, как в серых глазах борются разум и желание, а в штанах напротив — все очевидно и однозначно. Варшавский избегает ответа, наклоняется и целует, точно благословляя — трижды — в лоб и обе щеки:

— Мой падший ангел.

И Вера плывет от этого «мой» …

* * *

— Удачно не успели еду подать, — в Вере откуда-то берется игривая легкость или это волшебное преображение от подаренного Варшавским оргазма? Она лежит, упираясь на локти посреди стола, где действительно, лишь салфетки, да солонка с перечницей. Хороша бы она была распластанной посреди тарелок с салатом и мясной нарезкой. От представленной картинки девушка хихикает, вызывая удивленный изгиб брови Германа.

— Между заливным и оливье, — поясняет она, уже с трудом сдерживая смех. Теперь улыбается и Варшавский, вот только его улыбку стирает кончик языка, быстро облизывающий пересохшие губы, а ладонь непроизвольно касается ширинки. Конечно, с таким стояком не до смеха. Вера подвигается ближе, и глядит снизу вверх, так же как он на нее несколько минут назад. Отчего-то волнительно. Не к месту вспоминается Кравчук, называвший ее королевой минета. Прогоняя мерзость прошлого, качает головой, тут же ловя мимолетное недовольство на лице Германа. Вероятно, он решил — она передумала, но не хочет подавать виду, что разочарован. Исправляя ситуацию, стремится ближе и тянет к себе, схватив за ремень, чтобы тут же потереться щекой о выпирающий бугор в штанах.

Шумный глубокий вздох. Прикрытые на миг серые глаза. И ладони на ее плечах — не давящие, удерживающие от следующего шага. Герман молчит, но теперь и Вера освоила чтение мыслей. «Ты точно хорошо подумала?» — спрашивает пристальный взгляд.

«На хер мысли!» — отвечает ее улыбка — чумная, безбашенная, подкрепленная поцелуем в выемку пупка, видную сквозь расстегнувшиеся пуговицы рубашки. Варшавский вздрагивает. Неужели не верил, что она действительно настроена серьезно? Или что-то не так? Дальнейшим мыслям мешают действия Германа — он резко расстегивает молнию и высвобождает член из трикотажа трусов. Гладкая головка едва не касается приоткрытых девичьих губ. Верка улыбается. То, что Герман сделал с ней, то, что она планирует сделать с ним — доверительная близость, а не пошлое потреблятство, как до этого. Прочь! Она гонит ненужные мысли и сравнения, не желая портить миг — страсть и ожидание в устремленных на нее глазах, горячая кожа, просвечивающий узор вен. Мимолетное касание губ — не поцелуй, но легкие штрихи, намеки будущих ласк по всему стволу до темных коротко постриженных волосков в паху. Ни Димон, ни Кравчук на такое не заморачивались. Интересно, готовился к встрече с ней или всегда следит за собой?

Обратно по члену Вера ведет языком, обводя все больше набухающие вены, с наслаждением отмечая учащающееся дыхание Германа. Ей нравится, адски нравится эта реакция на ее действия. Возбужденный, подвластный ее ласкам, покорный едва уловимому движению губ. Единственный, кого она готова подпустить близко, тот, кому она отдалась, сумевший через страх и боль привести ее к удовольствию, и которого теперь с не меньшим удовольствием она подчиняет себе.

Верка облизывает головку, как самый вкусный леденец, то и дело взволнованно косясь на реакцию Варшавского. Тот ловит ее взгляды, все больше пьянея от страсти. В какой-то момент не выдерживает — вздергивает под руки вверх, вынуждая сесть на стол, лишь затем, чтобы впиться в ее губы.

— Ты с ума меня сведешь, — шепчет между поцелуями, покрывающими лицо, шею и даже грудь сквозь платье.

— Сведу? — на Веркиных губах улыбка победительницы. Давно забытая улыбка королевы. Дальнейшие слова принадлежат той, старой Смирновой, не знавшей горечи и поражений:

— Мне казалось — уже свела.

Герман смеется в ответ, а девушка понимает, что никогда до этого момента не слышала его искренний смех, низкий, грудной, счастливый, идущий из глубин самой души.

— Так вот что может растопить ледяное сердце, — Вера мурлычет под нос, слезая со стола, прижимаясь к мужчине вплотную так, что член до боли давит в живот, а после девушка скользит вниз нарочито медленно, чтобы он чувствовала упругость ее груди. Все ниже и ниже, пока не оказывается на коленях.

— Тебе удобно? Может сядешь на стул или под ноги что подложить? — голос хрипит, но забота в нем настоящая. Но Верка уже готова на все, или почти на все. Хотя, реши Варшавский ее сейчас трахнуть, кажется, возражать она уже не будет. Но Герман слишком порядочен и чуток.

— Замолчи, — командует, удивляясь, откуда столько внезапной смелости. Власть над мужчиной, чье достоинство она сжимает в обеих руках, опьяняет лучше шампанского. Герман усмехается, но слушает, внезапно подхватывая ее ладонь, ведя по члену до мошонки — показывает, как надо. Указательный и большой сами собой смыкаются в кольцо, а губы, не медля больше, обнимают головку, посасывая.

— А-ах, — стонет любовник, подтверждая верность движений. Вера постепенно все глубже берет в рот, то чуть усиливая, то слегка ослабевая нажим, а стоны Германа благословляют на продолжение. Она принимает на всю глубину — хоть какая-то польза от длинного шланга — оказался неплохим тренажером. А после медленно отпускает, имитируя легкие покусывания, от которых Варшавский буквально впивается ладонями в ее плечи