Без права на счастье - Катерина Крутова

Тихо-тихо, стараясь остаться незамеченной, девушка проскальзывает внутрь. Ее выдает дверная защелка, щелкающая, кажется, громче ударных оркестра. Герман оборачивается на звук.

— Что случилось? — Вера шепчет, выдерживая взгляд, которым можно резать без ножа или поджигать без спички.

— Кажется, я опять сломал нос Радкевичу, — криво усмехается Варшавский в ответ.

14. Декабрь 94го

— Уйди, Вер… — голос Варшавского звучит глухо. Внешнее спокойствие как тяжелое одеяло сдерживает пожар, полыхающий в серых глазах. Страшный, опасный, какого она не видела в его взгляде с ночи в клубе, когда обдолбанная ползала у ног, готовая отсосать за стакан воды.

— Уйди, или я за себя не ручаюсь! — рычит через сжатые губы, а взгляд рыщет по ее телу, почти физически ощупывает с головы до пяток и обратно, задерживается там, где кончается разрез, упираясь в скрытое кружево чулок, впивается в губы, которые Верка кусает, решая, что дальше.

— Нет! — и откуда только берется сила на короткое слово?! Упрямство, смешанное с желанием, подспудная нежность, рожденная из благодарности за спасение, жажда, терзающая душу, испившую чашу страданий до дна, требующая заполнить пустоту, раздирающую изнутри.

— Нет, — Вера встряхивает завитыми кудрями, и светлые локоны ложатся на плечи.

— Никуда я не пойду, — шагает вперед и каблуки отбивают марш по белому мрамору пола.

Герман не шевелится, лишь ладони сжимаются в кулаки, а напряженные желваки превращают резкие черты в точеность каменной статуи. Останавливается, когда подол платья касается мужских колен. Что дальше? Обнять? Коснуться? Что-то сказать? Задать вопрос? Девушка знает только одно — сейчас она нужна ему так же, как он был нужен ей весь этот месяц. Эта робкая близость меньшее, чем можно отблагодарить. Тонкие пальцы с алым маникюром подрагивают, губы приоткрыты эхом несказанных слов…

— Блять, Вера, — и пока она мнется, боясь и желая продолжения, руки Германа подхватывают ладони, тянут на себя, вынуждая сделать последний шаг — вплотную, так, что живот обжигает горячее дыхание, а лоб Варшавского упирается в ее тело, чуть ниже груди.

— Зря, — шепчут губы, обдавая жаром через ткань платья, а сильные, чуть шершавые пальцы уже сплетаются с тонкими, дрожащими, решая за них двоих.

— Почему? — вопрос срывается с губ, не ради ответа. Просто молча ждать — боязно и мучительно. А тело сводит адским коктейлем страха и предвкушения. Руки Германа уже выше — сжимают талию, скользят по спине, медлят на лопатках, путаются в распущенных волосах. И сам Варшавский больше не сидит — вскакивает, возвышаясь над ней, смотрит в глаза, опаляет чувствами — адреналин недавней схватки, ярость гнева, похоть страсти — все это в воздухе, в запахе, в порывистых движениях, в животном аромате кожи, перебивающем стойкий парфюм.

Она прекрасное знает «почему». Чувства Варшавского как на ладони, горят в расширенных зрачках, будоражат неосторожными ласками, подчиняют лавиной подавляющего желания.

— Я тебя хочу, Вер, — шепчет очевидное, сжимая в горячих ладонях ее лицо. — Пиздец, как хочу.

Его пальцы гладят по щекам, очерчивают подбородок, брови, губы, стирают помаду, требуют, но… Но глаза Германа ждут, медлят в нескольких сантиметрах от Веркиного лица, ловят каждое движение ресниц, каждый едва уловимый вдох… Она видит, чувствует, как мужчину разрывает потребностью близости, и все же Варшавский ждет, сам не свой от желания, медлит из последних сил, позволяя ей — отступить, сбежать, струсить? Или поддаться, решиться, принять, несмотря на боль и страх?

Ее тело давно знает ответ. Сердце бешено стучит в висках, огонь течет в крови, стекая к низу живота, и разум сдается, уступая природе чувств. Девичьи губы приоткрываются, позволяя мужским пальцам скользнуть по влажной внутренней стороне, оттянуть, вымогая стон, и обезуметь, ощутив мимолетное касание кончика языка.

Герман вспыхивает, прижимается, поглощая, накрывая несдержанным, подавляющим поцелуем — глубоким, властным, требовательным, бесконечным до потери дыхания. Веркин ответ робок и слаб, но руки ее, сплетенные на мужской спине, говорят о многом. А ладони Варшавского точно одержимые гладят сквозь платье: обхватывают грудь, опускаются на талию и ниже, туда, где на бедре начинается разрез. Герман неудержим и это пугает и заводит почти в равной степени. Почти, потому что Верка вздрагивает, когда рука мужчины задирает ткань и скользит по кружеву чулок вверх, до голой кожи.

Едва заметная дрожь, неуловимая пауза в трепете языка, ладони, внезапно не лежащие на груди, а упирающиеся, чтобы оттолкнуть и… Герман отстраняется — чумной от раззадоренных чувств, не способный полностью оторваться от ее губ.

— Мне не сдержаться… — тяжелое дыхание жжет щеку, но бесконтрольные слезы холодным контрастом текут, соленой горечью приправляя их страсть. — Зря ты осталась, Вер….

— Нет, — упрямо повторяет, сдерживая всхлип. И добавляет искренне: — Я тоже тебя хочу, Герман… Но не знаю…. Не знаю, как… смогу ли я….

Больше говорить нет сил, рыдания душат, портят макияж, искажают лицо, и хочется убежать, лишь бы он не видел этого позора.

— Сможешь, — голос внезапно мягок, хоть и хрипит от подавляемых эмоций. — Ты сильнее многих. Прости, что я…

Герман приподнимает ее лицо, стирает слезы подушечками пальцев:

— Прости. Ты такая красивая. Сложно сдерживаться рядом с тобой…

— Ты неплохо справлялся. До сегодняшнего дня, — Верка улыбается сквозь слезы. Криво, кратко, неестественной, но Герману хватает этой странной, похожей на гримасу улыбки.

— Был на взводе. Забылся, что ты…

— Испорченная? — она сама подбирает слово.

— Не то, — Варшавский прижимает к себе — в этот раз бережно, как хрупкую вазу горного хрусталя. — Ранимая. Нежная. Чувственная и чуткая, а я, как грубый варвар — способен только разрушать красоту, — последняя фраза звучит едва слышно на ухо. Герман обнимает с нежностью, шепчет тонкой коже над воротником, вдыхает запах светлых волос, ведет ладонью по руке — медленно, осторожно, в этот раз никуда не торопясь, хотя Вера видит — он все еще возбужден, да так, что чудом не рвется молния на брюках. Но осторожен и ласков — ради нее.

Благодарно сплетаются пальцы и высыхают слезы. Отступает паника — она в безопасности, здесь и сейчас. Рядом с ним. А мужчина опускается все ниже, продолжая обнимать — талию, бедра, ноги, пока не оказывается стоящим перед ней на коленях, вопросительно смотрящим снизу вверх.

— Что ты задумал? — звучит вслух или остается невысказанным в мыслях? Неважно, потому что Герман будто слышит, отвечая:

— Буду тебя приручать. Приучать к себе. Можно? — губы усмехаются, а в глазах пляшут черти.

— Но… — не хочется возражать. Даже когда ладонь Варшавского начинает обратный путь, обхватывая лодыжку, вверх. Гладит колено, поднимается вдоль линии разреза до кружевной резинки.

— Чулки, Вер? — смеется снизу Герман, подмигивая и провоцируя. —