Без права на счастье - Катерина Крутова

нетронутым снегом, на деревянном кресте табличка с именем и датами. А ведь он был коммунистом и не верил в Бога — с грустной улыбкой Вера сметает порошу с узкой металлической скамьи. На волю живых остается выбор — звезда или крест на могиле, светлая память или молчаливое забвение. Или ложь и дыра в груди, как от бывших друзей Димки Королева и Сережки Кравчука. В эту секунду себя совсем не жаль — жаль только несказанных слов. Отцу, как она его любит и скучает; Димке — о неправильном выборе друзей; Кравчуку — вместо слов — зуб за зуб, глаз за глаз, боль за боль. Нет для убийцы и насильника в Веркиной душе прощения.

— Как ты там, папка? — шепчет, поправляя упавший венок. — Я жива и, даже, почти доучилась.

Это правда. Вчера она получила корочки пользователя ПК, экстерном пройдя оставшиеся занятия и сдав выпускной зачет. Осталось дождаться Нового года и защитить диплом, а после… Свобода? Без надзора Германа, без сальных взглядов Саныча, без назойливой и какой-то показательной внезапной заботы матери. И вечный страх, ужас от каждого шороха, боязнь мира, где безнаказанно бродит лысый садист с портретом Ильича на груди.

— Шлюха! — летит внезапно в спину вместе со снежком, слепленным больше из песка и грязи, чем снега. Пьяная Наташка, в расхлестанном, расстегнутом полушубке, зареванная так, что размазанная тушь выглядит синяками на пол лица. Шатается, пытается устоять на ногах, цепляется за гранитный памятник на какой-то могиле и падает, садиться прямо в старый, уже выбеленный временем венок.

— Лживая блядь! — орет, барахтаясь, пытаясь подняться. — Из-за тебя его нет! Из-за тебя мой Сережа погиб! Жадная сука! Мало тебе было Димона, захотелось и моего! Серый рассказывал, как ты на него вещалась, умоляла тебя взять. Ебаная королева!

Наташка плюет в ее сторону, но слюна только пачкает мех полушубка:

— Всегда все самое лучше себе брала, а на мои чувства похер тебе было! Он мне все рассказал! Как ты за бабло готова была и ментам отсосать!

— А как ему сосала, рассказывал? — злость вскипает в душе. Вера в несколько шагов преодолевает расстояние до подруги.

— Когда Димкин труп горел, а твой Сережа мне в рот то ствол, то хер толкал? Или такие детали он упустил? А про то, как насиловал многократно, рассказал? А как подарил ради сделки бандосу? А про то, как избивал — тоже говорил, или, может, видео показывал? Он любитель снимать на камеру, ты знала?

Натала у ее ног, все никак не может подняться. В чумных пьяных глазах злость и неверие:

— Пиздишь! Ты сама на него лезла, лишь бы мне не достался. А Сережка меня любил…. — Ната громко всхлипывает, втягивая сопли, и размазывает слезы, еще больше растирая тушь по лицу. — Ты его сдала ментам, ты его подставила! На твоей совести его смерть!

— Может и Димона я застрелила, а труп сожгла, как считаешь? — Вера отступает на шаг, когда Наташка пытается дотянуться, пнуть, но лишь молотит ногами снег вперемешку с грязью.

— Иди ты нахуй, Натала. Просто, иди нахуй, — разворачивается и идет прочь, а за спиной воет от горя бывшая лучшая подруга.

* * *

Герман ждет за оградой кладбища, как и договаривались. У бывшего мента свой интерес — кто засветится на похоронах мелкого рэкетира, замахнувшегося на большой бизнес. Но, судя по выражению лица, без результатов.

— Как ты? — спрашивает, когда Вера слишком громко хлопает дверью и чересчур сильно дергает ремень безопасности.

— Охуенно! — отшивает, выплескивая на мужчину накопившуюся от бессилия злость.

— Выпей, — в протянутой руке фляжка, из которой пахнет коньяком, — Hennessy. За Королева.

— Прощай, Дима, — Вера делает большой глоток обжигающей жидкости, — и прости меня…

Одна слеза срывается с дрогнувших ресниц.

— Тебе не за что просить прощения, — Варшавский тоже прикладывается к фляге. — А вот с ролью жертвы надо что-то делать.

— И что же? — ей становится интересно, а на губах мужчины мелькает краткая загадочная улыбка.

— Отвезу тебя в лес… — не пугает, а интригует, выдерживая паузу, — и буду… учить стрелять.

— Едем! — Вера аж ерзает от нетерпения.

— Какая вы, оказывается, кровожадная и опасная, гражданка Смирнова, — смеется Герман, заводя мотор.

13. Декабрь 94го

Тяжелый черный пистолет тянет сжимающие его девичьи ладони вниз, но Верка держит, чувствуя себя крутой героиней боевика. Оружие добавляет десяток очков ощущению неуязвимости. Она несколько раз картинно вскидывает руки и прищуривается, целясь в стоящую на поваленном дереве бутылку. Герман не шутил — они действительно в лесу и в ее руках самый настоящий ТТ.

— Оружие киллеров, — усмехается Варшавский, наблюдая за ее реакцией. Вот только девушке плевать, даже если этот вытесанный изо льда и камня брюнет окажется наемным убийцей. Точнее, почти плевать. Род занятий Германа спустя неделю знакомства все еще загадка. Бывший мент, а нынешний…? Кто? Но, несмотря на вопросы, она ему верит. Кого бы он не убил, какие демоны и черти из ада не плясали бы в глубине пронзительных глаз, Вера точно знает одно — рядом с Германом она в безопасности. Он не тронет, не сделает больно, не пойдет против ее желаний. Хотя… Это самое «хотя» временами проскальзывает в темнеющем взгляде, проходящем ее с головы до ног, в ладонях, замирающих на плечах дольше необходимого, помогая надеть пальто, в успокаивающей улыбке утром, когда встречает ее у подъезда, в теплом шепоте у самого уха сейчас, рассказывающем устройство смертоносного оружия точно сказку на ночь.

— Это — пневматика, не боевой, но точная его копия. Убить таким можно птицу или мелкую бродячую шавку. Человека разве что выстрелом в упор или попав в глаз, но приятного все равно мало. Самозарядный, для первого выстрела надо взвести. Вот так, — Герман передергивает затвор. Легко, четко, кажется, совсем без усилий.

— Теперь предохранитель и можно стрелять, — Варшавский рядом, стоит в пол оборота. В морозном воздухе его запах — хвои, табака, нового кожаного салона, вплетенный в зимний лес странной гармонией ароматов. Верка невольно косится на мужчину — резкий профиль на фоне припорошенных белым снегом ветвей.

— Не отвлекайся. Целься чуть выше, — Герман приподнимает ее ладони своей, поправляет хват и кладет палец сверху на указательный, лежащий на курке. У Варшавского теплые руки, а в движениях мягкая плавность хищника. Выстрел звучит тише, чем ждет Вера, ладонь с непривычки вскидывает отдачей вверх. Если бы не Варшавский она могла бы и выронить пистолет от неожиданности.

— Испугалась? — мужчина усмехается, но голос звучит почти нежно, или ей уже мерещится в каждом его действии забота? Забота, которая