Без права на счастье - Катерина Крутова

— Любанька… — Варшавский садится, расплескивая воду на пол и на босые Веркины ноги, хватает девичью ладонь, прижимает к губам.

— Родная, — шепчет, истово целуя пальцы.

Голый, пьяный, чумной спросонья принимает ее за погибшую жену. Вера выдергивает руку, пытаясь отрезвить:

— Герман Палыч, это я — Вера.

— Какого…? — Варшавский отстраняется, пытается подняться, разбрызгивая воду еще больше, но поскальзывается и, не удержавшись на ногах, хватается за девушку. Та ловит под руки, помогает выбраться из ванной, поддерживая, подает полотенце. Герман молчит, избегая взгляда. Вере неловко от происходящего, точно стала свидетелем интимного, запретного, но глаза сами собой оценивают мужчину, пока тот вытирает негусто поросшую темными волосами грудь и плоский живот с проступающими кубиками мышц пресса. Быстро повязывает полотенце поверх все еще мокрого тела, скрывая от глаз узкие ягодицы и член. Но Верка уже разглядела, от чего щеки алеют румянцем — Варшавский пропорционален, другого слова не подобрать. Не Ильич с его гигантским елдаком и не Кравчук с длинным тонким шлангом.

— Я сам, — мужчина отмахивается от нее, хочет пройти к выходу. Девушка вжимается в стену, не решаясь коснуться, но Германа шатает — от выпитого или увиденного во сне? Он вновь спотыкается и опять валится на Верку, придавливая ее к белому кафелю, обдавая парами алкоголя и пропитывая насквозь тонкую комбинацию не вытертой влагой.

— Извини, — Варшавский отводит взгляд, но выходит плохо — смотрит он точно в вырез, на грудь Смирновой, как специально заострившую соски из-за контакта с мокрым трикотажем. Вероятно, мысль им приходит одинаковая, потому что мужчина внезапно пьяно хихикает:

— Конкурс мокрых маек ты бы выиграла, однозначно.

— Идем в кровать, — Вера подхватывает его под руку и ведет в спальню. Благо пройти три шага, до зала она бы не дотащила. В комнате Герман падает в еще не успевшую остыть постель и, уже оказавшись под одеялом, выкидывает-таки на пол мокрое полотенца. Попытка соблюсти приличия девушку почему-то забавляет.

— Что я там не видела? — усмехается она, присаживаясь рядом на край тахты.

— Для своих девятнадцати видела ты слишком много, — звучит с внезапной серьезностью, без намека на опьянение. — Ляг со мной, Вер.

И Вера ложится. Обходит кровать, залезает под одеяло и ждет. Почему она согласилась, и что будет дальше? Одна просьба, а не приказ, и ей уже не хочется отказывать Варшавскому. Что это — власть победителя над добычей, или сочувствие к тому, что она узнала о его жене?

Герман не оборачивается и больше ничего не говорит, даже дышит почти бесшумно, так что Вера приподнимается на локте, чуть склоняясь над мужчиной, чтобы убедиться — а точно ли он живой? Длинные волосы падают вперед, щекочут шею Варшавского. Тело внезапно передергивает, по нему прокатывается волна дрожи и Германа начинает трясти, так что зубы стучат, а с губ срываются бессвязные стоны. «Господи, с ним припадок что ли?!» — девушка испуганно касается плеча и ужасается тому, как холодна кожа под ее пальцами. Не задумываясь, что делает, а желая лишь облегчить озноб, она прижимается к широкой спине, обвивает руками и шепчет на ухо, как маленькому:

— Тсс, тише-тише, все хорошо…

Помогает ли ее импровизированное лечение, или тело, остывшее в холодной воде, наконец-то начинает привычно функционировать, но Герман перестает дрожать и накрывает ее ладонь своей. Его руки вновь горячи и уверенны, и теперь они сплетают их пальцы, гладят запястье, тянут, вынуждая прижиматься ближе и обнимать сильнее. Веру разрывает от противоречивых чувств — часть ее хочет сбежать, спрятаться, забиться в угол и скрыться от всего мира — лишь бы больше никто и никогда не прикасался к ней, и уж тем более не использовал ее тело, для удовлетворения своей похоти. Но другая Вера Смирнова осторожно трогает губами родинку на плече и трется щекой о теплую кожу. Большего Герману и не надо — ее поступок мужчина принимает за приглашение к действию. Оборачивается, встречаясь взглядом. Как тогда на кухне, очерчивает лицо кончиками пальцев, откидывает назад волосы, открывая шею, медлит, пытливо изучая ее реакцию. А девушка замирает, не имея сил и желания освободиться, и не чувствуя смелости продолжить. Происходящее чертовски неправильно, а уж то, что будет дальше и вовсе не принесет ничего, кроме новой боли. Но Герман будто читает мысли — не торопится, не напирает, лишь ласково гладит кожу, медленно ведя ладонь все ниже, пока она не задевает, скидывая с плеча, тонкую бретельку комбинации.

— Герман… — в ее голосе мольба, но она и сама не скажет о чем. Взять? Отпустить? Или… Вера не успевает разобраться в эмоциях — губы Варшавского находят ее, так же тягуче-неторопливо, как скользящая по плечу ладонь. Сперва едва-едва задевают, лишь чуть увлажняя мимолетным касанием, затем проходят путь от уголка к уголку, исследуя линию рта, и лишь после подключается язык, изучая, лаская, ожидая ее ответа. Так Верку не целовал никто и никогда. Даже Димон — тот был порывистым, импульсивным, жадным до страсти. Герман дает выбор, слушает, не принуждая и не требуя. Точно у нее есть свобода, пойти за ним или повести за собой. Вот только она замирает, боясь двинуться и признаться самой себе — ей нравятся поцелуи Варшавского, нравится, как бережно его рука накрывает округлость груди, как мимолетной лаской пальцы задевают напрягающийся в ответ сосок, и как с ласковой настойчивостью его язык приоткрывает губы, вымогая откровенность встречного поцелуя.

Нерешительность и страх не остаются незамеченными. Герман отстраняется, смотрит с внимательной заботой:

— Если не хочешь — ничего не будет.

Верка судорожно сглатывает образовавшийся в горле ком и моргает, чувствуя влагу слез на ресницах. Серые глаза близко — согревают взглядом, изучают, ждут.

— Не хочу, — шепчет, понимая, что безбожно врет, но не может ответить иначе.

— Хорошо. — Герман оставляет ее быстро, вставая с постели, голый, с эрекцией, не трудясь прикрыться одеялом или полотенцем.

— Прости, я… — договорить она не может из-за накатившего плача.

— Все в порядке. Ничего не было, Вер.

Дверь в спальню закрывается, оставляя девушку наедине с самой собой и горечью безутешного отчаяния.

12. Ноябрь/декабрь 94го

Новости находят их уже по дороге на работу. За все утро Вера и Герман едва обменялись парой фраз — он хмур и суров, а ей неловко от произошедшего ночью. В брошенных ненароком взглядах ловит его ответный — исподволь, не в глаза. То и дело она поджимает губы, точно все еще ощущая поцелуй, а в мыслях он. Рядом. Голый. Возбужденный. Какая