Без права на счастье - Катерина Крутова

— Ко мне домой?

Мужчина кивает, а ей становится страшно. Знакомая родная девятиэтажка уже маячит впереди, возвращает в прежнюю жизнь. Вот только Вера уже не та. Как возвращаться, после всего, что было? Улыбаться, делая вид, что все хорошо и она — та самая Вера Смирнова, королева района, модная красотка. Слушать перешептывания за спиной, смотреть людям в глаза? Кажется, грязь на ней так же видна, как ощутима измаранной душой и опороченным телом. Как дальше жить? Что говорить матери? Так хотелось вырваться из заточения, вернуться под защиту родных стен, и вот, теперь джип Варшавского припаркован у подъезда, а она сидит в салоне, не решаясь выйти.

Герман не торопит, только делает музыку тише и ждет, глядя, как тонкие девичьи пальцы сжимаются в кулаки, как пухлые губы безмолвно шевелятся, подбирая правильные слова.

— Вера? — хриплый голос не командует, спрашивает, как минувшей ночью. Вновь оставляет выбор. Но это бред, иллюзия — выбора у нее нет с тех самых пор, как предпочла смерти вонючий шланг Кравчука.

— Ммм? — девушка не поворачивает головы, перебирая возможные варианты и тщетно гася нахлынувшую панику.

— Я буду рядом, — ладонь Варшавского на ее плече, тяжелая, надежная. Откидывает волосы, вынуждает обернуться, приподнимает за подбородок, требует посмотреть в глаза. — Ты можешь жить дальше, должна жить.

Но она грустно мотает головой. Сказать проще, чем сделать. Пальцы Германа теплые, гладят по щеке. Кажется, он и сам не замечает этой ласки. Хочется поддаться, закрыть глаза, позволить ему вести, как в их первом танце, решить за нее, как в минувшие два дня, но…

— Не знаю, как это выдержу, — шепчет, глядя в серое небо глаз.

— Выдержишь. И не такое выдерживала, — Варшавский убирает руку, а Верка тянется за ней, пытаясь продлить касание. Поняв, что делает, отстраняется слишком быстро, чтобы сошло за случайность. Герман понимающе хмыкает и открывает водительскую дверь:

— Ладно, идем знакомиться с мамой.

* * *

Анна Николаевна открывает после третьего звонка. Веркины ключи остались в сумочке от Dior, судьба которой вместе со всем содержимым неизвестна. При виде дочери женское лицо искажается от избытка разношерстных эмоций, точь-в-точь как при скандалах с покойным мужем, миг и начнет орать или разразиться слезами. От безудержной бури материнских чувств спасает шагнувший вперед Варшавский — в руках мужчины ментовская ксива, фальшивая, как известно Верке, но вполне сойдет за настоящую.

— Смирнова Анна Николаевна? — с интонацией, характерной для работника правоохранительных органов, спрашивает мужчина и женщина кивает в ответ, ощутив подспудный страх советского человека перед представителем власти.

— Мы нашли вашу дочь. Позволите войти? — мать вновь кивает, отступая в прихожую. Взгляд Анны скачет с Германа на Веру, а руки протерли кухонный фартук до дыр.

— Вероника, — всхлипывает женщина, как только закрывается входная дверь, — доченька!

Материнские объятия смыкаются на стоящей неподвижно девушке. Громкие поцелуи и причитания оглушают, увлажняя щеки. А Вера молчит, не к месту отмечая новые мужские тапки и норковую ушанку на вешалке.

— Проходите, проходите. Чайник только вскипел, — суетится старшая Смирнова, выпуская статую дочери из объятий и приглашая на кухню. Герман кивает, но сперва помогает Вере снять пальто. Боковым зрением девушка замечает материнский взгляд, оценивающий новый деловой костюм и другие шмотки.

— Хорошо выглядишь, — подтверждает Анна. Хочется спросить, чего она ждала — путану с панели или наркошу из притона, но Верка сдерживается. Поругаться они всегда успеют, при Варшавском стоит соблюсти хотя бы иллюзию приличной семьи. Вероятно, те же мысли в голове и у Анны Николаевны, она буквально стелется перед гостем в попытке угодить. Герман предельно вежлив и сдержан, ни одного лишнего слова или движения, только Вере перепадает парочка одобряющих улыбок и одно подмигивание при виде стоящей на полочке фото из детского сада, где очень серьезная четырехлетка с длинными до пояса косами сидит на стуле, сжимая в руках пластмассового пупса.

— Анна Николаевна, благодарю за гостеприимство. Мне надо кратко ввести вас в курс происходящего и предупредить, что услышанное вами не должно выйти за пределы этой кухни. Вера проходит свидетелем по делу об убийстве Дмитрия Королева и находится под моей защитой. Прошу вас, по возможности, не обсуждать с дочерью детали произошедшего, во избежание нежелательной утечки информации.

Мать хватается за сердце и плюхается на стул — весть о смерти Короля еще не облетела район. В устремленных на дочь глазах неподдельный ужас и немой вопрос: «Неужели это правда?!»

Вера кивает, все еще стоя в дверях.

— Полагаю, Вере Сергеевне незачем еще раз переживать произошедшее, — обращенный к женщине тон профессионально сух.

— Оставишь нас наедине? — вопрос, адресованный уже Верке, мягче и как будто теплее. Возможность временно избежать разговора снимает груз с плеч. Так ничего и не сказав матери, девушка разворачивается и уходит. Сперва в свою комнату, чтобы минуту постоять у письменного стола, не притронувшись ни к чему из вещей, а после в ванную, где на змеевике сушатся мужские трусы и две пары носок.

* * *

Королева и Кравчука хоронят в один день. Димона в простом закрытом гробу, под тихий плач едва живой матери и нескольких ее подруг. Из молодежи только Вера, да прыщавый очкарик. Кажется, двоюродный брат. Зато в другой части кладбища оркестр с траурным маршем, дубовый гроб с золотыми ручками и венков, точно на мемориале у Кремлевской стены. В Веркиных руках девять белых роз и одна алая, а перед глазами сцена, из навсегда отпечатанного в памяти кошмара — кровь на белом трикотаже футболки, прошитой выстрелом в спину.

В то, что Кравчук — убийца Короля, никто не верит. Стараниями уважаемой в городе Серегиной матери, Шланга представляют жертвой ментовского произвола, назначенного козлом отпущения и повешенного, чтобы спрятать концы в воду. Даже Анна Смирнова поддакивает подруге, говоря, что бедный мальчик просто попал в дурную компанию и оказался втянут в бандитские разборки.

От лжи и несправедливости горько на душе, а в горле сухо от невыплаканных слез. Вера держится — с ровной спиной и потемневшими от горя, ставшими из фиалковых темно-синими глазами. Она поддерживает под руку тетю Нину, с трудом стоящую на ногах, произносит обязательные округлые фразы, гладит по спине, рыдающую на ее плече, убитую горем Димкину мать, но сама остается внешне безучастной. Выдержав необходимое, одна идет по запорошенной снегом тропе среди свежих могил. Сотни новых холмов и крестов за прошедший месяц. Тысячи чьих-то судеб, раздавленных, как и ее, тяжестью потерь.

Отцовская могила припорошена