Без права на счастье - Катерина Крутова

ней, разглядывает — то на колени, то в вырез блузы, то на поджатые в ожидании губы. Трет подбородок, на котором проступает щетина двухдневной небритости. Все эти сигналы давно известны — Варшавский тоже ее хочет, вот только медлит до поры.

— Делай, что нужно, — Вера закрывает глаза и кладет руку на стол. Не видит, только чувствует, как мужчина расстегивает пуговицы манжета, закатывает рукав до плеча, а затем перетягивает руку жгутом. Движения Германа уверенные, четкие, а пальцы теплые и касаются аккуратно, почти ласково, но не позволяют задержаться на коже дольше необходимого. Девушка вскидывает ресницы в тот момент, когда игла входит в вену, и тут же встречает внимательный взгляд:

— Вида крови не боишься? — в хриплом голосе не забота, а холодный профессионализм.

— Нет. Других страхов хватает, — дерзит, прищуриваясь, желая вывести на разговор.

Тонкие губы кривятся понимающей ухмылкой:

— Кстати об этом. Шланг запел. Но пока только вступление. От основной партии ты меня отвлекла.

Теперь она видит — и оцарапанные сбитые костяшки пальцев, держащих пробирку, куда набирается кровь, и круги под глазами от бессонных ночей; становится понятным и раздражение Германа в офисе, и тяжелое молчание в машине по дороге домой.

— Если повезет, останки Королева найдут и смогут похоронить как положено.

— Заебись, везение, — она бурчит едва слышно, но тут же получает замечание:

— Не ругайся, Вер. Девушкам это не идет.

Хочется возразить, вырвать руку, устроить истерику, но вместо этого она выбирает провокацию и злость.

— Ты меня потому вчера не выебал — заразиться побоялся? — хочется вывести этого бывшего мента с холодными глазами на эмоции. Как знать, может тогда скажет правду? Но теплые пальцы, не дрогнув, запечатывают пробирку, вытаскивают иглу, прикладывают к следу укола проспиртованную вату.

— Зажми, — командует спокойный голос, а серые глаза впиваются в фиалковые. Герман замирает рядом, так близко, что чувствуется запах изо рта — табака и мятной жвачкой.

— Для таких случаев есть презервативы. Слышала про них?

Вера кивает. Дерзить больше не тянет, как и вообще говорить. Ладонь Варшавского касается ее лица, скользит по щеке, очерчивает подбородок, движется ниже, отводя ворот блузы, обнажая шею со следом укуса.

— Ты очень красивая, — взгляд Германа задерживается на губах, а пальцы замирают, накрыв шрам. Она чувствует, как под мужской рукой пульсирует в вене ее сердце — стучит, ускоряясь, в бешеном темпе, выдавая все, что творится внутри.

— А я мужчина, — он склоняется еще ближе, так, что не разглядеть лица. — Не советую провоцировать, если не хочешь продолжения.

«А если хочу?!» — Верка в ужасе от самой себя. Ей мерзко и больно от одной мысли о сексе, но в то же время от близости Варшавского учащается дыхание, а низ живота тянет животным бесконтрольным желанием. Что за бред, Смирнова? Неужели, мужику достаточно тобой пренебречь, чтобы ты потекла?! Она зло поджимает губы, раздраженно щурится, ругая саму себя, но Герман, похоже, принимает эмоции на свой счет. Резко отстраняясь, бросает:

— Спокойной ночи, Вера Сергеевна. Если потребуюсь, я в большой комнате на диване, — и уходит, даже не взглянув.

— Потребуетесь для чего, Герман Палыч? — шепчет она риторический вопрос, прекрасно зная ответ.

* * *

Не спится. Вера ворочается в пустой постели, то мучаясь от жары и скидывая одеяло, то укутываясь с головой в попытке скрыться от всего мира. Сквозь закрытую дверь она слышит шаги — Герман на кухне, открывается кран, льется вода, звонит сотовый, низкий голос тихо отвечает — слов не разобрать. А после опять шаги и снова звук воды на этот раз в ванной. А дальше тишина, лишь редкие машины за окном и тиканье часов. Раздражающе громкое тиканье, точно стрелки грохочут, каждую минуту вколачивая в Веркин мозг. Она не выдерживает — встает, снимает их с книжной полки и кладет на кресло, прикрывая сверху пледом, а после забирается обратно в кровать. Часы теперь не слышно, но сон все равно не идет. Сменяют одна другую картинки прошедшего дня — Алинка в кожанке и ботфортах, Саныч, ждущий в темноте салона, высокомерное лицо Лидии Александровны, взгляд Германа в примерочной магазина и его ладонь на ее лице уже здесь, на кухне. Задолбало! Но всяко лучше, чем вспоминать бойню в клубе и «нежности» Кравчука. Стоило подумать о Шланге, как перед глазами всплывает рожа Ильича, укус на шее пронзает фантомная боль, а тело начинает трясти от страха. За дверью тихо. Так тихо, словно Германа нет в квартире, и вообще весь минувший день привиделся. Сна все равно ни в одном глазу, вдобавок хочется пить. Вера вылезает из-под одеяла, ежится, хоть и не голая — толку от короткой комбинации ноль. Босая идет на кухню по ромбам старого линолеума. Никого, только под дверью в ванную полоска света. Забыл выключить или еще внутри?

На столе ополовиненная бутылка «Johnny Walker», утренние фото бандосов и папка скоросшивателя с какими-то документами. Любопытство не дает остаться в стороне — Вера осторожно приподнимает серый картон обложки. Дело «Просека», старший следователь Варшавский Г.П., 92-ой год… А дальше — сухой казенный язык и страшные факты, подкрепленные ужасом документальных фотографий. Тело. Точнее, тела женщин — двух или трех, вчитаться она не успевает, выхватывая «установлена личность погибшей — Варшавская Любовь Петровна, 1965го года рождения». Девушка отдергивает руку, как от горячего. Жена Германа! Но как тогда он вел дело? Осторожно, будто боясь, что страницы действительно могут обжечь, и прислушиваясь к каждому шороху (не хочется быть застуканной за изучением чужих секретов) переворачивает листы, находя «снят с дела из-за конфликта интересов. Дальнейшее расследование передано В.Ф. Радкевичу». Фамилия кажется Вере знакомой, но ухватить откуда памяти не удается. Вчитаться в детали не выходит — из ванной раздается громкий болезненный стон.

— Люба, нет! — следом выкрикивает знакомый голос. Верка захлопывает папку и, не раздумывая, кидается в ванную. Дверь не заперта, у порога на полу пустой бокал, задетый босой ногой, падает, катится по полу, бахает о стену, но не разбивается. В ванной до краев воды, в ней — голый Герман скрежещет сжатыми зубами так, что от скрипа девичье лицо кривится. Глаза Варшавского закрыты, веки мелко дрожат, пальцы то и дело сжимаются на бортике, впиваясь в него до белизны костяшек. Мужчина спит и явно видит во сне не розовых пони на зеленом лугу.

— Люба, — хрипит сквозь стиснутые зубы.

Надо будить! Вера осторожно касается плеча — кожа холодная, как и вода, в которой лежит мужчина, успела остыть.

— Герман. Герман, проснись! — теребит за руку, несильно хлопает по щеке, пытаясь привести в чувство.