Без права на счастье - Катерина Крутова

— Спасибо, — мужчина бросает коротко сквозь зубы и Алина испуганно кивает, мямля:

— Добрый вечер, Герман Палыч.

— Поехали, — это уже Верке, и без дополнительных указаний вскочившей со стула, точно он раскаленный.

Больше он не говорит ей ни слова. В пять гулких размашистых шагов преодолевает расстояние до лифта, нервно несколько раз жмет кнопку первого, распахивает дверь джипа так, что та чуть не закрывается обратно прямо перед Вериным носом, а в машине врубает чуть ли не на полную громкость музыку. «Crazy, crazy», — орет из колонок Aerosmith. Герман зол и разговора не будет. За окном мелькают редкие фонари, а на спидометре сто двадцать и скорость растет.

Она сжалась на переднем сидении, то и дело исподволь бросая на мужчину взгляды — губы сжаты, глаза прищурены, желваки напряжены. Страшно. Но еще страшнее неизвестность. Неужели тот, кого сегодня утром он почти отнесла к спасителю, хотел сдать ее графу? Или Герман не в курсе роли Шувалова в происходящем? Или наоборот — они вместе устраняют неугодных, и Верка жива лишь потому, что приглянулась кому-то из бандосов? Мыслей слишком много, а тот, кто знает ответ уже десять минут зло молчит.

— Можно закурю? — спрашивает, пытаясь перекричать музыку, но, не получив даже согласного кивка, прикуривает сигарету. Машина оттормаживается так резко, что Верка едва не влетает в приборную панель, удержанная впившимся в грудь ремнем безопасности. Раньше она никогда не пристегивалась, а теперь Герман не трогается, пока не щелкнет замок фиксатора.

Джип останавливается на обочине. Впереди в свете фар редкий мелкий снег на черном полотне близкой ночи. Справа лесопарк, кажется, тот самый, где Шланг трахал ее на капоте. А налево Вера боится смотреть — взгляд Варшавского прожигает насквозь.

— Какого хера ты устроили в офисе? — не говорит — рычит, забирает из пальцев ее сигарету и затягивается сам. Глубоко, жадно и очень собственнически, учитывая, что фильтр еще хранит вкус Веркиных губ.

— Я его боюсь, — в этом признании только правда, но не вся. Нельзя проболтаться про кличку Шувалова, иначе из этого леса ей точно не выйти живой.

— Запугивать — часть нашей профессии. Но Саныч тебе не враг. Как и я, — докуренная в три затяжки сигарета летит в открытое окно. Герман вытаскивает из пачки еще две, одну протягивает девушке. Веркины пальцы дрожат. Варшавский смотрит на нее сквозь пламя зажигалки, а после помогает прикурить, накрывая девичьи ладони своими.

— Я знаю его с учебки, а это считай вся жизнь. Нашу банду тогда прозвали «три мушкетера». Я, Володька и Санек. Угадаешь, кем был Шувалов?

Верка не успевает остановить язык, с которого срывается, выдавая тайный страх:

— Графом де Ля Фер?

— Кем-кем? — Герман сперва улыбается, а затем смеется. — А я тогда, по-твоему, кто?

— Д'Артаньян? — она предполагает робко, радуясь, что, похоже, слово «граф» не вызвало у Варшавского никакой ассоциации.

Варшавский заходится смехом:

— Горячий гасконский юнец, лезущий в драку, у нас появился позже и оказался холодным шведом, у тебя еще будет шанс с ним познакомиться. Они с Санычем ведут совместные дела за границей.

— Ингвар? — Верка тычет пальцем в небо и на сей раз попадает в яблочко.

— Он самый. Уже пообщалась? Быстро ты, — во взгляде Германа больше нет холода, а из тона пропала злость. — У Александра Дюма мушкетеров три, это в кино Боярский быстро в их ряды вписался. В молодости у меня была шикарная фетровая шляпа и лихие гусарские усы.

— Арамис? — представший перед мысленным взором образ усатого Германа в шляпе теперь уже из Верки выбивает смешок.

— Да, а что? Девушек я, между прочим, тоже тогда любил.

Верка чуть было не спрашивает: «А сейчас любишь?», но быстро одергивает саму себя. Есть более важный вопрос, пока обстановка располагает спрятать все за шуткой.

— А Шувалов?

— Ты вообще Саныча хорошо разглядела? Больше всего он любил и любит пожрать. Самый настоящий Портос.

— А кто был третьим — Атосом?

Вопрос повисает в воздухе. Улыбка гаснет на лице Варшавского:

— Теперь не важно. Наши пути разошлись.

* * *

По дороге до дома Герман останавливается у ларька с шавермой:

— Здесь не кошки, проверено многократно, — подмигивает Верке, протягивая истекающий сметанным соусом кулек. — Поешь, у нас только шуваловский винегрет и чай-кофе-потанцуем в программе.

«У нас», — звучит странно, учитывая, что она ночевала на хате Варшавского одну ночь, и то в роли обдолбанной пленницы. Но от этого дикого, неуместного и несвоевременного «нас» на душе спокойнее. Герман не обидит. С каждой минутой рядом с этим резким мужиком она почему-то верит ему все больше. Вера усмехается собственным мыслям — как мало ей, оказывается, теперь надо — накормить, одеть и не трахнуть при первой возможности. Впрочем, при второй и третьей тоже. Секс с кем бы то ни было кажется жуткой пыткой, даже на случайные прикосновения тело реагирует, как на ожог. Еще бы — между ног все стерто и болит, а в душе…. Но кого ебет то, что у нее в душе. Разве что Германа, и то — не факт. Она — свидетель, не более. Но все же в этот раз на четвертый этаж идет добровольно и благодарно улыбается джентльменским замашкам Варшавского, когда тот придерживает дверь, пропуская вперед, и помогает снять пальто в узком коридоре.

— Надо было сделать еще вчера, — в руках Веры оказывается пакет. Внутри пробирки, ватные палочки в стерильных футлярах, контейнеры для анализов.

— Что это?

— Там инструкции есть. С большинством сама справишься. Мало ли, что ты подцепила от Кравчука и компании.

Грязно. От этих слов, сказанных ровным тоном, как бы между прочим, становится грязно и мерзко. Герман уходит на кухню, оставляя ее в коридоре, а Верка прикусывает губу и сжимает кулаки так, что ногти вонзаются в ладонь. Она грязная шлюха из притона — этого не изменить, об этом не забыть. Клеймо на всю жизнь, как и следы зубов Ильича на шее. Глубокий вдох, прикрытые на мгновение фиалковые глаза и двадцать минут в ванной наедине с болью, позором и отчаяньем.

Варшавский ждет на кухне. На столе жгут, шприц и еще одна пробирка. Рукава черной рубахи закатаны.

— Садись и дай левую руку, — командует, и при ярком свете лампы уже не выглядит ни приятным, ни надёжным. Лишь еще один мужик, желающий получить от нее свое, а то, что это не секс — так ли важно?

Вера молча садится на табурет. Смотрит снизу вверх. Ждет. Хочется хоть какого-то пояснения происходящему. Герман черной громадой возвышается над