Без права на счастье - Катерина Крутова

Вера трясет головой:

— Он бы не стал! — а потом вспоминает взгляд Алексея, стоящего под тусклой лампочкой, и ее опухшее от побоев тело — голое на старом диване.

— Стал, — подтверждает Герман. — Правда, не к мусорам пошел, а к мамке твоей. И не с рассказом об уехавшей в Москву дочери, что на каждом углу неделю мусолили, перемывая тебе, «неблагодарной прошмандовке», кости. А со слухом, что ты не в столицу подалась, а была в притоне под наркотой замечена.

Вера ахнула. Мужчины переглянулись:

— Имидж ничто, Вер. Лучше жить с клеймом наркоманки, чем валятся в канаве изуродованным трупом, — хриплый голос стал как будто еще ниже. — Так вот на нашу удачу, мамка твоя к ментам идти зассала. Или здраво рассудила, что там ей не помогут. Зато обратилась к другу семьи — Юрию Петровичу, знаешь такого?

— Дядя Юра — папин приятель, — подтверждает девушка.

— Ну вот. Возможно, ты так же знаешь, что служил твой дядя Юра во флоте?

Еще один согласный кивок.

— А вот чего ты точно знать не можешь, так это, что еще в армии он закорешился с одним работников органов, назовем его Штирлицом, чтобы не палить контору, но дать тебе представление о роде занятий. И вот этому самому Штирлицу друг твоего отца и позвонил, узнав, что дочь последнего пропала с радаров.

— А дальше?

— А дальше Палыч давно на тебя глаз положил, — усмехается толстяк и подталкивает к ней еще два фото. На одном Димон — серьезный, с комсомольским значком на лацкане черного костюма — портрет из выпускного альбома. На втором — ее худший кошмар, лысый, в татуировках по кличке Ильич.

— Он? — Герман спрашивает для проформы, и без того ясно. Верка бледнеет, дрожит, отшатывается от стола и закрывает глаза. Только не видеть, не вспоминать…. Так с закрытыми глазами и сидит, пока голос Варшавского режет кухонную тишину тяжелой правдой.

— На Ульянова Анатолия Ефимыча, известного под погонялами «Ильич» и «Вождь», у нас почти ничего нет, хотя досье его тянет на «Войну и мир». При Советах трижды отсидел. Статьи тебе ни о чем не скажут, но заработал славу жестокого несгибаемого отморозка, которого боятся даже свои. Вышел по амнистии в девяносто первом. Есть основания полагать, что тогда же связался с кем-то из крутых и стал решалой. Тем, кто справляется с обо сложными и грязными задачами.

— Трахать баб — это, конечно, сложно, — бурчит Верка тихо, не открывая глаз.

— А киска-то с зубками, — ржет Саныч. Судя по голосу, Герман улыбается. Невозможно знать наверняка, но интонация неуловимо меняется и перед мысленным взором девушки предстает улыбка Варшавского — мимолетная, мелькнувшая лишь в уголках рта и на мгновение потеплевших ледяных глазах. Так он ночью несколько раз смотрел на нее.

— Бабы — это хобби. Причем, не столько трахать, сколько измываться, ломать, принуждать. Мы думаем, именно этим он занимается, прежде чем они попадают в притон и дальше.

— Дальше? — Вера распахивает глаза. — Куда дальше?

— В загран турнэ, — вместо Германа отвечает Саныч. — Славянские красавицы сейчас в моде. За них дорого дают.

— По наводке твоего Алексея, мы знали о встрече в клубе и рассчитывали на крупный улов, а не профилактическую зачистку. Ильич на стрелку не явился и теперь надежда разговорить Кравчука. И вот тут-то ты и пригодишься, Вер, — мужчина опускается перед ней на корточки, пытаясь разглядеть в бледном лице решимость идти до конца. Но какая, к черту, решимость?! Верка отводит взгляд, прикусывает губу и шумно вдыхает воздух с древесным парфюмом Варшавского. Даже запах у этого мужика запоминающийся!

Чтобы хоть как-то уйти от темы она берет со стола фотографию своего Димона. «Знал бы ты, любимка, что стало с твоей «Королевой»!» — губы дрожат, но слез нет. Эта потеря оплакана еще в прошлой жизни.

— Как он со всем этим связан? Димка никогда бы не стал, — Веркино сердце знает правду, — не стал торговать людьми и не связался с наркотой. Вы не сможете меня в этом убедить!

— Даже не собирался, — Герман все еще перед ней. Скуластое лицо с резкими чертами на одном уровне с ее возмущенно бледным. Варшавский опять включает свой фирменный гипно-взгляд, вынуждает смотреть безотрывно, и, только завладев вниманием девушки, сообщает:

— Дмитрий Королев работал на меня.

* * *

Информация никак не укладывается в Веркиной голове — чугунной, после выпитой дряни и пережитого ночью. Тело мечется между жаром пылающих стыдом щек и ознобом стучащих друг о друга зубов. Она отказывается от принесенного Шуваловым домашнего винегрета, выпивая только поданный Германом приторно сладкий чай, и скрывается с пакетом вещей в ванной.

На деревянной решетке очередной сюрприз. «И этот решил меня приодеть», — Вера разглядывает короткую комбинацию и телесного цвета хлопковые трусы — предельно простое, если не сказать, скучное белье без изысков. У Германа такой вкус? Или он решил, что откровенных блядских нарядов с нее хватит? Зубами откусывает ценник и примеряет — точно в размер, как мерки ночью снимал, пока спала. А может и снимал — откуда ей знать, что на уме у бывшего мента. Неужели просто поговорить домой притащил? Или для своего скользкого толстого дружка-графа подарок припас? Чем дольше Вера проводит в ванной, тем больше подозрений и тем сильнее развивается паранойя. Когда за дверью раздается хриплый голос Германа, девушка вздрагивает от неожиданности:

— Закругляйся, надо ехать.

Куда опять?! Ее постоянно куда-то везут, не спрашивая желаний и разрешения. Сперва Шланг, теперь и этот туда же. Словно она не живой человек, а вещь. Но Вера открывает дверь и даже смотрит в холодные серые глаза. Которые почему-то уже не кажутся ледяными, а лишь глубоко-печальными, как ноябрьское небо. Она не успевает задать вопрос, как Варшавский отвечает:

— Насчет секретарши в конторе Саныча я не шутил. Так будет проще.

— Проще что? — Вера покорно следует за Германом в коридор. Позади тяжело дышит и занимает весь проем массивная фигура Шувалова.

— Присматривать за тобой, — Герман не оборачивается. Он уже в коридоре надевает потертую на сгибах «пилотную» кожаную куртку.

— Палыч, ты метнись по делам. Я сам девушку довезу и введу в курс дела, — от предложенного «графом» Шуваловым Верку бросает в дрожь. Вероятно все эмоции видны на ее лице, потому что внезапно взглянувший на девушку Варшавский удивленно вздергивает бровь и едва заметно качает головой.

— Нам с гражданкой Смирновой еще надо кое-что уладить, —