Без права на счастье - Катерина Крутова

С кухни слышатся голоса. Низкий грудной Германа она узнает сразу, удивительно, как он впечатался в память за пару встреч. Второй тихий, размеренный, лениво растягивающий слова. Незнакомый.

Девушка осторожно поворачивает ручку — не заперто! Тихо-тихо, боясь привлечь внимания, Вера приоткрывает дверь и выглядывает в щелку. Кухня буквально в шаге, но разглядеть, кто там не выходит. Да и незамеченной мимо беседующих не проскользнуть даже в туалет, а туда хочется нестерпимо. Пару минут попереминавшись с ноги на ногу она решается и, буркнув на бегу:

— Доброе утро! — шмыгает из спальни прямиком за дверь с чеканным изображением писающего мальчика.

— Смотри, какая вежливая! — летит насмешливое вслед.

Вскоре в дверь стучат.

— Вер, выходи. Горшок один и вечно ты на нем сидеть не сможешь, — Герман выстукивает пальцами по косяку какую-то простенькую узнаваемую мелодию.

Приходится подчиниться и следом за мужчиной зайти на кухню. Там на табуретке у окна развалился толстый мужик в дорогих, отливающих золотом очках — вчерашний напарник Варшавского из клуба.

— Знакомьтесь. Это Вера Смирнова — исполнительная, отзывчивая и приятная во всех смыслах девушка. А это Сан Саныч — Александр Александрович Шувалов. Глава Холдинга «Стройинвест» и твой новый босс.

— Шувалов… Прям как граф, — Вера избегает смотреть в маленькие глазки за линзами золотых очков.

— По семейной легенде в родстве с теми самыми Шуваловыми, что из Петербурга, — с гордостью подтверждает Сан Саныч.

— Так что, ты права. Почти настоящий граф, — Герман подмигивает ей с озорным задором и пододвигает стул, на который Верка падает, лихорадочно пытаясь вспомнить — что она вчера ночью разболтала под кайфом Варшавскому?! В висках шумит, пульсирует кровь, а в голове бьется оброненная накануне Шлангом фраза: «А Ильич с Графом где?»

Неужели тот самый загадочный главарь, старший партнер отморозка Ильича сейчас сидит перед ней на кухне и буравит сальными маленькими глазками ее едва прикрытые футболкой ноги?!

10. Ноябрь 94го

— Кажется, это твое, — на коленях Верки возникает полиэтиленовый пакет, застиранный до линялой тусклости картинки. Внутри действительно ее — плиссированная юбка, черный бадлон и «лодочки» на низком каблуке. Последний нормальный наряд, в котором она приехала на хату Шланга — дальше сплошь были блядские шмотки, а то и вовсе простыня или полотенце на манер римской тоги.

— Там еще увлекательное домашнее видео из рубрики «Сам себе режиссер», — под скабрезный смешок Саныча Вера вытаскивает на свет кассету. И без видика понятно — снятое Кравчуком изнасилование. Тянущее практически на нежность на фоне всего произошедшего потом.

— Можешь, конечно, заяву подать на злодея. С таким доказательством дело выгорит, — маленькие глазки за золотой оправой уже не смеются, буравят, прожигают насквозь. — Но тут тебе решать, дебилы с износом* (слэнг — «износ» — изнасилование, злодей — преступник) не наш профиль.

— А какой ваш? — Верка вцепилась обеими руками в пакет. Равнодушный черный пластик жжет ладони через тонкий полиэтилен. Подать заяву, значит рассказать всему миру что с ней было. Вчера казалось — ниже падать некуда, теперь оказывается — есть. В их маленьком городке каждая собака узнает кто, как, в каких позах и сколько раз ее трахал, стоит только открыть рот в кабинете ментовки. Взгляд Германа девушка чувствует, даже не поднимая головы. Варшавский стоит рядом и молчит. Ждет ее решения или уступает старшему по званию? Вере хватает мужества посмотреть исподлобья, чтобы уловить тень улыбки в уголках плотно сжатых губ. Сочувствует? Одобряет? Наслаждается?

— Смотрю, вам было не до разговоров. Что, Палыч, девушку в курс дела не вводил, а просто вводил? — толстый не успевает рассмеяться собственной шутке. Кулак Германа грохает об стол:

— Кончай комедию. Не видишь, ей и без твоего юмора херово?

— Нда, Варшавский, твою слабость к терпилам ничего не лечит, — в голосе Шувалова сквозят презрительные нотки, но лыбится он перестает и милостиво поясняет:

— Бывший шестой отдел. Слышала про таких?

Разумеется, Верка не слышала. Менты, они и в Африке менты.

— ОПГ* (организованные преступные группировки), особо тяжкие, наркота, торговля людьми. Короче, ваш профиль, гражданочка, — Сан Саныч откидывается на стуле, сцепляя ладони на внушительном животе.

— При чем тут я? — на Шувалова Вера старается не смотреть. Герман как-то ближе и приятнее, хотя и он сейчас больше похож на каменную статую, чем на человека.

— А при том, что твой любовник Сергей Кравчук, мало того, что толкал дурь, так еще и опаивал ею в клубе девок, после чего у них в лучшем случае отшибало память, а в худшем еще и мозги. За минувший месяц — три подтвержденных случая изнасилования под скополамином, а еще две малолетки пропали без вести. Предположительно мертвы или проданы любителям молодого мясца. Это то, что известно, а у нас есть основания полагать, что в город пожаловали давние товарищи, которых мы с Палычем тщетно пытаемся прижучить уже несколько лет.

В горле пересыхает. Вера закашливается от эмоций и ужаса и берет себя в руки только выпивая поданный Германом стакан воды.

— Я… Я ничего этого не знала. Просто я…, — она сглатывает, подбирая верные слова и шепотом признается, — просто я одна из этих дур под дурью. Которых насиловали.

Мозаика в голове постепенно складывается: тест драйв, устроенный Ильичом, сделка, заключенная над ее разъёбанным телом, клуб с толпой баб, где она уже не девка главаря, а шалава, достающаяся любому желающему, разговоры Серого о Москве…

— Знала или нет, мы выясним. Будь уверена, — слова Шувалова, лениво стекающие с тонких губ, звучат страшно. Страшнее, чем крики, размахивающего стволом Шланга.

— Харэ кошмарить, Сань, — Варшавский походя касается Веркиного плеча, точно успокаивает. На теплоту мужской ладони девичье тело реагирует узнаванием, вспоминая неожиданный ночной массаж и ласковую заботу. Хочется, чтобы он задержал руку на плече, чтобы остался рядом, но Герман садится напротив и веером раскладывает на столе черно-белые фото. На одной — Кравчук с разбитой харей и рукой на перевязи, фотография свежая, вероятно, только что отпечатанная. На части других — кое-кто из братвы Шланга, некоторых она знает по именам, других видела мельком, когда бывала на Кленовой. Одно фото манит взять в руки и рассмотреть поближе — открытое мальчишеское лицо, улыбчивое даже на официальном снимке — Лешка!

— Что с ним? — спрашивает, жутко боясь услышать правду.

Саныч порывается было ответить, но закрывает рот под взглядом товарища. Герман изучает Верину реакцию, не торопясь что-либо говорить.

— Живой? — она не выдерживает, с надеждой глядя в серые глаза.

— Живой, — усмехается уголок тонких губ. — Считай, мы