Без права на счастье - Катерина Крутова

— Ты помнишь его приметы? Ильича?

— Лысый. Чуть выше меня, весь в татухах, на коленях звезды, на груди Ленин, — от яркости представшего перед мысленным взором образа начинает трясти. Зуб на зуб не попадает, губы дрожат, тело пронзает судорогой. Герман матерится, а затем подхватывает ее на руки и несет в соседнюю комнату. Мокрое полотенце соскальзывает окончательно — она опять совершенно голая полностью в его власти.

— Теперь и ты меня трахнешь? — в тишине квартиры вопрос звучит с равнодушным принятием неизбежности.

— Нет, — серые глаза прищуриваются, оценивающе разглядывая, а с ухмыляющихся губ слетает дополнение, — не сегодня.

В маленькой спальне на широкой тахте уже откинуто одеяло, а настольная лампа через рыжий тканный абажур освещает комнату теплым светом. Из мебели кроме кровати только шкаф, кресло у окна и книжные полки от пола до потолка. На свободном пятачке Герману едва удается развернуться, чтобы положить девушку в постель.

— Почему? — Верка и сама не знает, что хочет услышать. Почему с ней все это происходит? Почему он привез ее сюда, или почему не выебал еще на кухне или в ванной?

Мужчина смотрит грустно, или это освещение смягчило резкие черты. В голосе надлом или просто хрип:

— Я грязный, Вер. А ты сильно бэ-у* (бывшая в употреблении).

— Что теперь — мне пизду зашить, а тебе хлоркой умыться? — огрызается в ответ, уже ощущая мягкость подушки и чистоту белья.

— Хорошие девочки так не говорят, — мужские руки поправляют одеяло, подтыкают края, точь-в-точь как папа в детстве. На глаза опять наворачиваются слезы, а Герман гладит по лбу почти ласково и приказывает: — Теперь спи.

— А ты? — кажется, она действительно вот-вот провалится в сон, на границе бодрствования перейдя на доверительное «ты».

— А я буду рядом.

* * *

Герман садится в кресло и смотрит. Только когда Веркино дыхание выравнивается, а тело перестает нервно дрожать, он выходит, чтобы спустя несколько минут вернуться с дипломатом* (жесткий портфель) и вновь занять наблюдательный пост в кресле под лампой.

Дыхание дьявола* (другое название скополамина) — все симптомы налицо: от покорной сговорчивости до жажды и сонливости. Спроси что, выболтает в желании услужить. В ГДР использовали, как сыворотку правды. Вот и эта явно не хотела, но про изнасилование выдала и про смерть Короля. Мог бы больше выудить, не факт, что наутро остается желание болтать. Завтра будут готовы результаты анализов шлюшек из клуба, почти наверняка в крови большинства обнаружится эта дрянь. Надо было и у Смирновой взять, но… Но он проявил слабость. Не допросил, как следовало, не оформил по протоколу и вообще за каким-то чертом припер на съемную хату. Можно сколь угодно оправдываться защитой ценного свидетеля, только стояк в штанах говорит о другом. Уголок рта мужчины раздраженно дергается — ничего личного, ляля, просто физиология — молодая, стройная, голая, льнущая к груди в сонной доверчивости. У любого встанет, если не импотент. Но есть еще одно, что он гонит из головы, не признает, но все же не может игнорировать — долбанные фиалковые глаза и волосы цвета льна, один в один как… На хер!

Герман стискивает зубы, прогоняя видение из прошлого, и слишком резко открывает дипломат. Металлический замок грохает о ножку кресла. Верка в постели ворочается, но не просыпается, а на пол из чемодана валятся папки скоросшивателя, черно-белые фото и пухлые тетради в клеенчатой обложке — горькое наследие прошлого, не отпускающее и в настоящем. Все давно изучено наизусть, но он не привык полагаться на память. Воспоминания, чувства, мысли — все может подвести, документы — никогда. Копии отчета судмедэкспертизы и протоколы патологоанатома раскрывают сухие жуткие факты в мягком свете настольной лампы. «Дело №… «Просека». Старший следователь Варшавский Г.П. Апрель 1992го…» Герман быстро перелистывает серые страницы с кое-где плохо пропечатанным текстом. Ксерокс в Управлении был древний, через все листы проходит одинаковая черная полоса. На искомом фото фрагмент женского тела — обнаженная грудь со следами истязаний: ожогов и укусов. Если не думать о том, кем была погибшая, то сердцу почти не больно. Только пальцы белеют, сжимая тонкий лист.

Вера стонет во сне. Ворочается беспокойно, обнажая спину, плечи и тонкую шею с зажившим укусом. Герман склоняется над девушкой, чуть не касаясь кожи, подносит нечеткий снимок. Хмурится, так что между бровей проступают две поперечные морщины.

— Не похожа, — бурчит себе под нос, не удержав мысли внутри. — Она на нее не похожа.

Точно мантра кришнаитов фраза множится эхом, многократно повторяясь в голове, а мужчина раздраженно трет виски, злясь на собственное бессилие и слабость. Поправив одеяло на девушке и убрав документы обратно в чемодан, себе он оставляет только фотографию с ожогами. Тихо, стараясь не шуметь, выходит на балкон. Там уже зима — колкий ноябрьский шторм обернулся снежной метелью. Погода обеляет черный город, пряча с глаз долой мусор и грязные секреты.

Сняв с пояса тяжелую мобилу, Герман по памяти набирает номер:

— Быстро ты что-то, Палыч, — вместо приветствия звучит расслабленно неторопливый баритон Саныча, голос человека, который привык, что его слушатели никуда не торопятся. Одним не положено по уставу, как младшим по званию, а другим сиди себе да сиди, пока срок идет.

— Долго ли умеючи, — усмехается в ответ мужчина и получает ожидаемое:

— Умеючи, как раз долго. Узнал что, или только хорошо провел время?

— Стал бы я тебе звонить посреди ночи, чтобы рассказать, как с девкой кувыркался. Не курсанты уже, — Герман закуривает и внезапно улыбается невольному воспоминанию, как час назад здесь же на балконе стояла Верка в старой бекешке* (армейский полушубок из овчины мехом вовнутрь) поверх полотенца — испуганный взлохмаченный воробушек, пытающийся хорохориться даже в когтях коршуна. — Сань, как думаешь, можно по следам укусов на теле установить совпадение, как по отпечаткам пальцев?

— Вот оно что… — трубка замолкает и Герман практически видит задумчивое лицо старого друга, как поджимаются и без того тонкие губы, а круглые щеки бугрятся проступающими желваками. — Думаю, это очередной тупик, Варшавский. Но завтра подъеду, поговорим.

* * *

Верке плохо. Но бывало и хуже. Она одна, чистая, в чистой постели. В комнате никого. На кресле аккуратной стопкой лежат полотенца и футболка. На тумбочке у лампы — стакан с водой. У двери гигантские тапки со смятыми задниками, те самые, в которых ночью курила на балконе. А за распахнутыми шторами настоящая зимняя сказка. Натягивая мужскую футболку, которая ей как короткое платье, Вера на миг замирает, разглядывая деревья в снегу. Из окна виден парк. Значит они недалеко